Курортное убийство - Жан-Люк Банналек

– Вы были очень близки к истине, господин комиссар. – Мари Морган Кассель произнесла эту фразу очень задумчиво, глядя на Дюпена широко раскрытыми глазами.

Комиссар невольно поморщился.

– Вам не пришло в голову, что все это может оказаться важным для полицейского расследования, господин Соре? Я имею в виду, когда вы узнали об убийстве Пьера-Луи Пеннека.

Шарль Соре с нескрываемым удивлением посмотрел на Дюпена.

– Знаете, я привык в своей работе соблюдать осторожность и такт. Среди прочего, господин Пеннек очень просил меня не афишировать это событие. Впрочем, для мира искусства в этом нет ничего необычного. Самая суть нашей профессии – это, я бы сказал, сугубая приватность. Естественно, меня сильно взволновало сообщение о трагедии. Но и тогда для меня самым главным было сохранение доверительности. Это наша самая большая добродетель. Вероятно, наследники картины оценили мою деликатность. Это сугубо частное дело – обладание картиной. Решение вопроса о дарении и так далее. У нас очень строгий кодекс.

– Но…

Дюпен умолк. Не было никакого смысла продолжать этот разговор. Было ясно, что Шарль Соре не воспринял и не воспримет это событие как нечто экстраординарное. Ему было не важно, что он видел Пьера-Луи Пеннека за два дня до его убийства, его не волновало, что он узнал о картине стоимостью сорок миллионов, что – и для этого не надо было обладать сильным воображением – сама по себе такая картина могла послужить мотивом убийства, о котором он слышал.

– Когда должна была состояться передача картины?

– Мы хотели созвониться и согласовать дату. Но когда господин Пеннек провожал меня из отеля, он определенно говорил о следующей неделе. Он хотел скорее покончить с этим делом.

– Я полагаю, что господин Пеннек не стал посвящать вас в причины своего решения?

– Нет.

– И что он не стал рассказывать вам ничего, что могло оказаться важным – и оказалось таковым после его убийства?

– Речь шла исключительно о картине, о ее передаче в дар музею, то есть о процедуре. Я не ждал от него никаких объяснений и никаких историй. Я не задавал ему никаких вопросов. Я очень хорошо знаю свою роль в таких случаях.

– Я понимаю. Скажите, вам ничего не показалось странным или необычным во внешности или поведении Пьера-Луи Пеннека? Может быть, он нервничал. Вообще вам ничего не пришло в голову после вашей встречи?

– Нет. Мне было лишь ясно, что он не желает терять время. Он не проявлял ни беспокойства, ни торопливости, хотя настроен был очень решительно.

Дюпен утратил всякий интерес к разговору. Такое не раз с ним бывало даже во время важных бесед или допросов. Но он теперь знал то, что хотел узнать.

– Тысяча благодарностей, господин Соре. Вы очень мне помогли. Нам пора ехать, у меня еще дела в Понт-Авене.

Было видно, что Шарль Соре немного растерялся от такого внезапного прекращения беседы.

– Ну да, собственно, мне нечего добавить к тому, что я уже сказал. По телефону мы поговорили очень коротко, да и встреча наша была недолгой.

– Спасибо, еще раз большое спасибо.

Дюпен встал. Мари Морган Кассель была не меньше Соре удивлена таким неожиданным окончанием разговора. Но, подумав, она тоже поднялась с кресла.

– Но знаете, я бы тоже хотел кое-что для себя уяснить, господин комиссар.

– Естественно, слушаю вас.

– Кто унаследует картину – то есть кому она будет принадлежать после… после смерти господина Пеннека? Я читал в газете о его сыне.

Дюпен не видел никакой необходимости посвящать Соре в события сегодняшнего утра.

– Посмотрим, господин Соре. В данный момент я, к сожалению, ничего не могу вам сказать.

– Я исхожу из того, что наследники продолжат процедуру дарения, ибо такова была суверенная воля владельца. Будет справедливо, если этот шедевр будет принадлежать всему миру.

– Об этом я тоже ничего не могу сказать.

– То есть речь, по-видимому, идет о необходимости фиксации последней воли в завещании? Мне кажется, что для него это было очень важно.

Это был уже не вопрос. Дюпен понимал, куда клонит Соре.

– Я приеду к вам, если вдруг снова возникнет необходимость в вашей помощи.

Соре ответил не сразу.

– Да, конечно. До конца недели я буду здесь. Мы вернемся в Париж не раньше следующей субботы.

Соре проводил их до двери и довольно сухо попрощался.

Дождь все-таки наконец прекратился, хотя небо оставалось хмурым – низко над землей по-прежнему висели свинцово-серые тучи. Дюпену надо было немного пройтись, хотя он хотел как можно скорее вернуться в Понт-Авен.

– Давайте немного пройдемся – я хочу сказать, обогнем дом и подойдем к машине с другой стороны?

– С удовольствием.

Профессор Кассель все еще не могла окончательно прийти в себя.

Они свернули вправо и вышли на узкую дорожку, пролегавшую рядом с домом Соре в густых зарослях метровых рододендронов. По дорожке они пошли к морю.

– Это просто невероятно. Вы понимаете, что это значит? Эта история обойдет весь мир. В ресторане никому не известного провинциального французского городка обнаружен подлинный Гоген, который незамеченным провисел там больше ста лет. Шедевр, принадлежащий к самым значительным работам великого художника. Цена картины – сорок миллионов евро, и это – должна сказать – очень скромная оценка.

– И два трупа. Пока два.

Мари Морган Кассель задумалась.

– Да, вы правы. Да. Два трупа. Как это ужасно.

– Я понимаю ваше воодушевление. Но это совершенно разные вещи. Видите ли, в моей профессии мне всегда приходится видеть другую сторону. Другую сторону вещей, другую сторону людей. Для этого я здесь.

Некоторое время они постояли молча. Дюпен пожалел, что сказал это. Фраза показалась ему неуклюжей и неуместной.

– Как вам кажется, правдоподобно ли то, что рассказал господин Соре?

– Да, совершенно правдоподобно. Все сказанное им вполне соответствует тому, что сказала бы и я сама. Он вел себя по правилам мира искусства – об этом говорило все его поведение, все манеры, все его мышление и восприятие действительности. Я понимаю его и как специалиста, и как человека. Искусство – это очень своеобразный мир.

– То есть вы не считаете, что Шарль Соре мог убить Пьера-Луи Пеннека?

Мари Морган Кассель изумленно воззрилась на Дюпена.

– Вы думаете, он мог это сделать, комиссар?

– Я не знаю.

Мадам Кассель помолчала.

– Но вы считаете, что мы теперь можем уверенно исходить из того, что подлинная картина действительно существует? Шарль Соре не мог ошибиться?