Старший оборотень по ОВД - Максим Есаулов

— Его надо перевезти в Военно-медицинскую, по профилю…

— Поздно, уважаемый. Операция уже началась. Да вы не волнуйтесь, хирург опытный.

— Где я могу подождать?

— Смысла нет. Операция займет часов пять или шесть. Лучше займитесь своими делами, меньше нервничать будете. Есть чем заняться?

Арнаутов на секунду закрыл глаза.

Потом посмотрел сквозь врача:

— Есть. Ох, доктор, есть…

* * *

Допросы ментов, особенно тех, которые являлись не просто свидетелями, а вполне могли перекочевать в разряд обвиняемых, Кожурина всегда проводила, надев полную форму. Когда-то ее научил этому один старый следователь, а позже она и сама неоднократно проверяла на практике эффективность такого способа. Он действовал, конечно, не на всех. Попадались разные типы, но большинство все-таки настраивалось на нужный лад и не пыталось, оказавшись загнанными в угол ее вопросами, объяснить свое превышение власти, рукоприкладство или получение взятки многозначительным подмигиванием и намеками: «Вы же сами все понимаете… Вы же сами, наверное, такая же… Давайте договоримся, какой вам смысл меня топить?»

Дела в отношении милиционеров Кожуриной поручали часто, и она топила, невзирая на звания и былые заслуги, и не придерживаясь принципов корпоративной солидарности. Хотя между прокуратурой и милицией никакой особой солидарности давно нет, только на уровне личных отношений. Топила, в зависимости от тяжести содеянного подозреваемыми.

Хотя личные симпатии и антипатии нет-нет, но иногда тоже влияли на дело.

Скрябин, которого должны были с минуты на минуту доставить, был чем-то симпатичен Кожуриной. Она знала его с тех пор, как он перешел из районного управления в главк. Им приходилось вместе работать по нескольким убийствам, и хотя в процессе работы случались разные трения и разногласия, Скрябин ей нравился. Спокойный парень. Грамотный. Не ленивый.

А вот Шилов…

Кожурину раздражала та видимая легкость, с которой у него все получалось. Или не получалось — как и у каждого опера, у него хватало ошибок и неудач. Легкость и некоторое позерство. Как будто работа для него — не работа, а такая игра, развлекуха сплошная.

Кожурина не сомневалась, что, разыгравшись, Шилов давно перешел рамки, вопрос только — как далеко. Щадить его она не будет.

Но Скрябин… Конечно, если Скрябин окажется при делах, она его не станет отмазывать. Но ей бы очень хотелось, чтобы его вина была минимальной.

Скрябина ввели в кабинет, когда она подкрашивала губы.

Да, не самое удачное начало допроса…

— Садитесь, Станислав Александрович, — Кожурина убрала зеркальце.

Скрябин сел перед столом, два опера-уэсбэшника застыли у двери.

Он покосился на них:

— Излишняя предосторожность. Хватило бы и роты ОМОНа.

— Подождите, пожалуйста, в коридоре, — распорядилась Кожурина, и уэсбэшники, недовольно переглянувшись, вышли за дверь.

— Мне нужно допросить вас по ряду уголовных дел, находящихся у меня в производстве. Это дела по убийству Дробышева, сегодняшний взрыв машины и гибель Соловьева, а также по фактам избиения Селиванова и фабрикации материалов уголовного дела в отношении Чибисова.

— А что, последний факт уже установлен?

— Мы работаем над этим.

— Да, трудная работа. Но я уверен, вы справитесь.

У Скрябина зазвонил сотовый телефон.

— Не отвечайте. Отключите его, — сказала Кожурина, но Стас уже достал трубку:

— Да. Да, доктор. Спасибо, я обязательно к вам сегодня заеду.

Дождавшись окончания разговора, Кожурина еще раз сказала:

— Я прошу вас отключить телефон на время допроса.

Скрябин устало ответил:

— Если моя мама умрет, я имею право узнать это первым.

Кожурина вспомнила, что у него мать, действительно, тяжело больна. И серьезные проблемы с женой — об этом знала вся женская половина следственной части прокуратуры.

Немного поколебавшись, она предложила:

— Я могла бы перенести допрос.

— Зачем? — махнул рукой Стас. — Делайте свое дело.

Коротко постучав, в кабинет заглянул еще один опер из УСБ. Мокрая от дождя куртка свидетельствовала, что он только что откуда-то приехал.

— Вы уже здесь?

— Спешили, Татьяна Николаевна.

— Санкция на обыск квартиры Соловьева в канцелярии. Если нет ключей, ломайте дверь в присутствии представителей ЖЭКа.

Опер вышел, из коридора донеслись голоса и удаляющиеся шаги.

Болезненно морщась, Стас приложил руку к животу и тяжело, с надрывом прокашлялся.

— Что случилось, Станислав Александрович?

— Тошнит. Наверное, слегка контузило при взрыве. Можно, я выйду?

— Пожалуйста. Может быть, врача?

— Нет, не надо.

Держась за живот и сжав зубы, Скрябин вышел. Его конвоиры, сидевшие на скамье в коридоре, насторожились, но, увидев, что он двинулся не к лестнице, а в тупиковый конец коридора, из которого убежать невозможно, расслабились, и даже сострили что-то по поводу его бледного вида.

Зайдя в туалетную комнату, Стас заперся, встал около раковины и включил воду на полный напор. Пока нажимал кнопки мобильника, смочил лицо.

Потянулись длинные гудки.

Скрябин представил, как в квартире Сереги Шилов смотрит на телефон и не решается ответить. Он думает, что это звонит какая-нибудь девушка Соловьева. Или бывшая жена.

Черт, ну почему они не предусмотрели никакого канала экстренной связи? Профессионалы, блин… Ошибка за ошибкой! И одну ошибку уже пришлось оплатить ценой жизни.

— Ну, отвечай же, пожалуйста!

Гудок, еще гудок. Щелчок, и — тишина.

Шилов снял трубку и, затаив дыхание, слушал.

— Уходи, быстро! Минут через пять у тебя будут убоповцы. Серегу убили. Уходи!

Стас почувствовал, как Шилов вздрогнул, услышав страшную новость.

Вздрогнул, и бескровным голосом ответил:

— Я понял…

Скрябин выключил телефон. Наклонился, подставил лицо под струю воды. Прополоскал рот. Выпрямился, постоял с закрытыми глазами. От напряжения его и вправду стало подташнивать. Медленно закрутил воду, вышел. Его конвоиры сидели на той же скамейке. Под их насмешливыми взглядами Стас прошел к кабинету Кожуриной.

— Полегчало? — Спросили они.

— Да, спасибо.

Когда Стас зашел, Кожурина посмотрела на него с легким сочувствием, пробившимся сквозь маску профессиональной бесстрастности:

— Вам лучше?