Деревянный ключ - Тони Барлам

— Отец. — В голосе Тары прозвучало благоговение.

— Но он ведь не знает, что ты…

— Конечно, знает. Весь город знает.

— Вот почему ты живешь одна!.. Он тебя прогнал, проклял?

Тара фыркнула:

— Вот еще! Мы с ним прекрасно ладим и понимаем друг друга. А живу… жила отдельно потому, что ему нужны уединение и покой. Он — великий мыслитель.

— Прости, но я никак не могу взять в толк…

— Хорошо, я объясню… — В этот момент сверху донесся сильный треск и следом за ним — грохот. — Крыша обвалилась. Теперь уже недолго ждать, — бесстрастно констатировала Тара и продолжила: — Мои предки пришли в Византию из Персии несколько веков назад, а туда, говорят предания, они попали из самой Индии. Так это или нет, но имена мы носим индийские. Хотя в самой древней легенде моего племени утверждается, что в Индию оно переселилось из Вавилона, то есть опять-таки из Персии. Как бы то ни было, сейчас наших можно встретить на протяжении всего Шелкового Пути вплоть до Египта. В старину наш народ владел таинствами священного музицирования, танца и астрологии — именно мы вернули вавилонянам трактат «Энума Ану Энлиль»[45]— почти две тысячи лет назад!..

— Я читал его по-гречески! — в волнении воскликнул Марко.

— …и многое-многое другое. То было время нашего величия… — сказала Тара с горечью. — Но постепенно мы превратились в жалкое племя барышников, плясунов и уличных гадалок. Про нас помнят, да и то уже мало кто, что мы принесли сюда благородную игру циканон,[46]столь любимую ныне знатью.

Она замолчала так, словно потеряла в темноте нить своего повествования. Марко предупредительно кашлянул и задал наводящий вопрос:

— Ты упомянула, что твой отец — мыслитель.

— Да, — отозвалась Тара. — Среди нас осталось ничтожное число хранителей прежнего знания. Мой отец, здесь его зовут Деодан, из тех, кто сохранил и приумножил учение о языке звезд и путях небесных тел. Моя мать, Дали, владела в совершенстве искусством танца и пения. Она была гораздо красивее и лучше меня.

— Трудно поверить, что можно быть прекраснее тебя! — пылко возразил Марко и порадовался, что Тара не может увидеть, как он заливается краской.

— И тем не менее, это так. — В голосе девушки он услышал улыбку. — И это стало причиной наших несчастий. Мой отец был мистиком[47]кесаря Андроника{29} еще в ту пору, когда тот пребывал в душевном здравии. Андроник в молодости был похотлив, как козел, а захватив власть в шестьдесят лет, наградил рогами сотни мужей.

— Что это означает?

— Он позволял им охотиться на оленей в своих заповедных лесах, а сам тем временем наносил визиты женам. Поэтому отец старательно прятал от его алчущего взора мою мать. Но не уберег — Андроник прослышал о красавице Дали и однажды, буйный и пьяный, как Дионис, вторгся в дом отца и изнасиловал мать у него на глазах. Так я появилась на свет.

— Так ты — дочь кесаря! — Марко резко повернулся к Таре.

Она покосилась на него через плечо:

— Я — дочь Деодана. Все лучшее во мне от него. И это он не позволил матери вытравить дитя. Хотя, истины ради, дурная кровь дает о себе знать…

— Но что твой отец?

— На следующий день он принес Андронику хорарную карту, согласно которой тот должен был захлебнуться в собственной крови не позднее, чем через два года.

— Это был смелый поступок, — с уважением произнес Марко.

— Но не самый обдуманный, — вздохнула Тара. — Как и следовало ожидать, император пришел в неистовство и приказал обжечь отцу глаза, чтобы тот никогда больше не увидел своих любимых звезд, — так орал он, беснуясь. Правда, потом, в период кратковременного прояснения рассудка, он раскаялся и даже пришел к отцу, обнял его и плакал. Да только зрения-то этим не воротишь. Андроник назначил отцу хорошую пенсию, но, как было предсказано, умер в страшных мучениях — подвешенный за ноги, растерзанный и униженный плебсом — через полтора года. Пенсию выплачивать, разумеется, скоро прекратили.

— Чем же вы жили?

— Мать танцевала и пела в богатых домах — ей много платили. А я стала глазами отца. Он проводил со мной дни напролет, учил меня всему, что знал. Неудивительно, что я росла, как мальчишка, — мне были интересны не куклы и прочие девичьи забавы, а всякие механические чудеса, древние языки, наблюдение за звездами и стрельба из лука. Я мечтала сделаться великим астрономом, механикусом и геометром. Но мать умерла, когда мне было четырнадцать, и я решила сделаться блудницей.

— Но почему?! — возопил Марко.

— Может быть, потому, что имела к тому склонность, — я же произросла из порочного семени. Но главное, ради независимости. Родись я мужчиной, у меня было бы больше возможностей. А у женщины — что? Выйти замуж и стать рабыней? Нет уж, это не для меня! Мне нужна была свобода, чтобы продолжать свои опыты, а ее дают деньги. К тому же мужчины всегда липли ко мне, как пчелы, будто я источаю какой-то особый аромат. А их общество для меня куда занимательнее женского. Я ценю разнообразие.

Марко истово перекрестился:

— Господи Иисусе! А как же мнение окружающих?

— В моем окружении не было женщин, святош и скопцов, а всем, кто делил со мною ложе, не приходило в голову упрекать меня в развратности. Вот убить меня пытались — дважды, но это из ревности.

— Но мужчины бывают опасны. — Марко осторожно коснулся ее плеча. — Сегодня тебя хотели убить вовсе не из ревности. По чести сказать, я удивлен тем, как ты пережила давешнее надругательство.

— Мужчины не опаснее лошадей — те тоже могут взбеситься и понести. Надругаться же над моей душой никому не дано, а тело… телу не привыкать. Однажды, мне было еще пятнадцать, меня взял силой один царедворец. Он недолго радовался своей победе… А год назад я попала в руки пьяным морякам. Это было куда хуже, чем сегодня. Лука был тогда начальником вигилии-72 — он выручил меня, а тех убил. Я еще решила, что он — это ты. Ну потом-то выяснилось, что нет, но я к нему привязалась.

— Погоди, погоди! — остановил ее Марко. — Ты говоришь какими-то загадками. Что значит решила, что это я? И как выяснилось?

— Ты все узнаешь в положенный срок. Я хочу, чтобы тебе это объяснил мой отец, — так будет лучше. А сейчас давай-ка попробуем отсюда выбраться!

Выбраться наружу у них получилось только к вечеру, и то поверху идти возможным не представлялось — весь квартал превратился в подобие горнила, по которому разгуливал раскаленный ветер, не давая углям погаснуть. Прикрывая головы тлеющими плащами, беглецы вновь юркнули в какую-то крипту.