Предупреждение Эмблера - Роберт Ладлэм

Эштон Палмер только что отведал восхитительное кушанье из птенцов горного бульбуля; неразвитые косточки крошечной певчей птички, напоминающие косточки сардины, приятно дополняли вкус своей нежной текстурой. Как и в случае с блюдом из садовой овсянки, деликатесом, доведенным до совершенства Эскоффьером — французские гурманы знают, что отправлять ее в рот надо сразу целиком, держа за клюв, — бульбуля съедают зараз, пережевывая тонкие косточки, наслаждаясь им так же, как молодым крабом. На мандаринском блюдо называлось чао ньяо ге, буквально — обжаренная в масле певчая птица.

— Великолепно, согласитесь, — прокомментировал Палмер, обращаясь к своему единственному собеседнику, немолодому китайцу с широким обветренным лицом и жесткими, буравящими глазами.

Китаец, отставной генерал Народно-освободительной армии, сдержанно улыбнулся и согласно кивнул.

— Великолепно. Но другого от вас нельзя и ожидать.

— Спасибо, вы слишком добры, — отозвался Палмер, отмечая безразличные лица прислуги. Дело в том, что разговаривали мужчины не на мандаринском и не на кантонском, а на редком диалекте хакка, сохранившемся разве что в родных краях генерала Лама. — Вы, как и я, умеете ценить мелочи. Насколько мне известно, в последний раз это блюдо, чао ньяо ге, подавалось в последние десятилетия династии Цин. Боюсь, ваши друзья в Ваншулу или Императорском Городе сочли бы его декадентским.

— Они предпочитают бургеры, — хмыкнул генерал Лам. — И пепси-колу в серебряных кубках.

— Как вульгарно. — Американец покачал головой. — Но что есть, то есть.

— Впрочем, я в Императорском Городе бываю теперь нечасто, — добавил генерал.

— Если Лю Ань добьется своего, военные будут отправлены в провинции. Он считает армию своим врагом, так оно и получилось. Но, как показывает китайская история, в ссылке перед человеком открываются новые возможности.

— Как было в вашем случае, — заметил генерал.

Палмер улыбнулся, однако возражать не стал. Траектория его карьеры пролегла не так, как ему представлялось вначале, но просчет допустил он сам. В те не столь уж далекие годы, когда он был еще молодым доктором философии и состоял в штате отдела политического планирования Государственного департамента, многие называли его новым Генри Киссинджером и самым многообещающим политиком-интеллектуалом своего поколения. Но, как выяснилось, карьере в «Туманном Дне»[3]помешал один существенный недостаток: приверженность, как он полагал, истине. С поразительной для многих быстротой осыпаемый похвалами вундеркинд превратился в «несносного ребенка». Посредственность всегда спешит избавиться от того, кто угрожает ее комфортному пребыванию у власти. В некоторых отношениях, размышлял Палмер, ссылка была лучшим, что случилось в его жизни. История «взлета и падения», подробно изложенная на страницах «Нью рипаблик», завершалась идиллической картиной: изгнанный из коридоров власти, он «удалился» возделывать академическую ниву. На самом же деле то было стратегическое отступление, предпринятое для перегруппировки сил. Его сторонники — противники презрительно окрестили их «пальмеритами» — постепенно заняли ключевые посты в Министерстве обороны и Государственном департаменте, включая дипломатическую службу, а также вошли в базирующиеся в Вашингтоне научно-исследовательские центры. Он учил их осторожности и предусмотрительности, и уроки не прошли даром. Теперь его протеже занимали едва ли не все определяющие в политическом отношении позиции. Годы шли. Новоявленный гуру держался в стороне и терпеливо дожидался своего часа.

Теперь срок шел на дни.

— Что касается Императорского Города, — заметил Палмер, — то я рад, что наши взгляды на дальнейшие перспективы практически совпадают.

Генерал дотронулся до одной, потом до другой щеки, сопроводив жест китайской идиомой.

— Правый глаз, левый глаз. — В переводе это означало, что на мир они смотрят так же одинаково, как оба глаза одного человека.

— Правый глаз, левый глаз, — эхом отозвался Палмер. — Конечно, видеть — это одно. А вот действовать — уже другое.

— Совершенно верно.

— Вы не передумали? — быстро спросил Палмер.

— Ветер не сдвинет гору, — глубокомысленно ответил китаец.

— Рад слышать. То, что ждет нас впереди, станет истинным испытанием решимости каждого. Ветры придут. И даже бури.

— Что должно делать, то нужно сделать.

— Иногда для обеспечения прочной стабильности необходимо великое потрясение.

— Именно так. — Генерал поднес к губам поджаренную и обильно приправленную специями птичку. Глаза его сузились, оценивая совершенство кулинарного изыска.

— Чтобы подогреть котел с рисом, надо свалить дерево, — поделился мудростью Палмер.

Такое близкое знакомство профессора с фольклором его родной провинции уже не удивляло генерала Лама.

— Только вот свалить надо не совсем обычное дерево.

— Но и котел с рисом не совсем обычный. Ваши люди знают свои роли. Они должны знать, когда выступать, и не колебаться в нужный час.

— Несомненно, — все еще любуясь птичкой, ответил китаец.

Но седоволосый профессор еще не закончил.

— Осталось шесть дней, — напомнил он. — Все должно быть исполнено как по нотам.

— Сбоев не будет. — На скулах генерала проступили желваки. — В конце концов на карту поставлена сама история.

— А история, как мы с вами согласились, слишком важная штука, чтобы оставлять что-то на волю случая.

Генерал кивнул и снова поднял палец.

— Правый глаз, левый глаз, — тихо сказал он.