Предательство Тристана - Роберт Ладлэм

Реальная причина, уверен, заключалась в том, что на их фоне русские джазисты выглядели ужасно плохо. И раз уж мы заговорили о шпионах… Меткалф, не знаю, бывали ли вы здесь когда-либо прежде, но вы должны следить за собой.

– Что вы имеете в виду? – вежливо спросил Меткалф, стараясь не выдать волну напряжения, внезапно нахлынувшую на него.

– Просто посмотрите вокруг. Вы, конечно же, заметили здесь мальчиков из ХАМЛ[64]? – Бишоп указал своим внушительным подбородком в сторону вестибюля.

– ХАМЛ?

– Так мы называем между собой парней из НКВД. Большевистские быки. Подлецы и никудышные актеры. Они страшно интересуются тем, куда вы идете, так что нужно быть очень осторожным при встрече с кем угодно, потому что они будут следить за вами.

– Если это на самом деле так, они должны быть жутко назойливыми. Но у меня большинство встреч происходит в Министерстве внешней торговли. Это должно крепко-накрепко усыпить их.

– О, я нисколько не сомневаюсь, что вы ведете дела на высоком уровне, но в наше время этого недостаточно. Пусть нечасто, но красные, случается, устраивают всякие подлости, вроде выдвижения обвинений против вашего брата капиталиста, если переговоры идут не так, как им хотелось бы. Когда-либо слышали о такой британской технической фирме «Метро-Викерс»?

Меткалф слышал. «Метрополитен-Викерс электрикал компани Лтд» поставляла в Советский Союз тяжелые электрические машины. За год до его первого прибытия в Москву случился серьезный дипломатический инцидент: двоих служащих фирмы арестовали по обвинению в промышленном саботаже.

– Двоих инженеров судили в московском суде и приговорили к двум годам тюрьмы, – припомнил Меткалф, – за то, что несколько турбин, которые они установили, работали со сбоями. Но разве их не выпустили после того, как все превратилось в грандиозный дипломатический скандал?

– Действительно, – согласился Бишоп. – Но большевики решились арестовать их прежде всего потому, что они имели очень мало контактов с британским посольством, и Кремль полагал, что они окажутся беззащитными, а британское правительство откажется от них. Вы имеете хороший контакт с американским посольством?

– Не особенно, – признался Меткалф. Если быть точным, то он имел там только один контакт: атташе по имени Хиллиард, к которому его адресовал Корки. Но атташе был бы осторожен и осмотрителен в контактах с Меткалфом. Если с Меткалфом что-нибудь случится, если Советы поймают его за каким-либо предосудительным занятием, посольство станет отрицать любую связь с ним. Корки недвусмысленно предупредил Меткалфа об этом.

– Что ж, в таком случае я рекомендовал бы вам обзаводиться друзьями везде, где получится, – посоветовал брит. – Думаю, вы понимаете все, что я рассказал вам о здешних обычаях. – Он отхлебнул большой глоток чая. – Вам, возможно, потребуется союзник. В Москве ни в коем случае нельзя находиться, не имея союзника.

– Или что?

– Они почувствуют слабость и нанесут удар. Если вы причастны к какой-нибудь крупной и сильной системе, скажем, к газете или правительству, вы, по крайней мере, имеете определенную защиту. Но если этого нет, вы становитесь бесконечно уязвимы. Всегда и во всем. Если они посчитают, что вы можете причинить им хоть малейшую неприятность, они без всякого смущения арестуют вас. Это так, информация к размышлению, Меткалф.

День оказался чертовски холодным, настолько холодным, что у Меткалфа горело лицо. Наступившая зима была, как он уловил из разговоров москвичей, самой морозной за многие годы. На улице Горького он зашел в магазин Торгсин[65], где продавали недоступные обычным русским дефицитные товары за иностранную валюту. Там он купил русскую меховую шапку – не для маскировки, а для совершенно необходимого тепла. У русских была очень основательная причина, чтобы носить эти шапки, – ничего, кроме них, не могло лучше сохранить голову в тепле и защитить уши во время жестокой русской зимы. Он хорошо помнил, какой сильный холод мог быть в Москве, настолько сильный, что, стоило оставить окно в комнате приоткрытым хотя бы на маленькую щелочку, чернила в стоящей на столе чернильнице превращались в кусок льда. В его прошлый приезд сюда в Москве совсем не было холодильников, даже для самых привилегированных иностранных гостей, и ему с братом приходилось вывешивать скоропортящиеся продукты за оконную форточку в авоськах; при этом молоко и яйца, естественно, замерзали.

Его «вели», это он заметил сразу. По крайней мере двое из тех могучих агентов НКВД, которых он недавно видел в вестибюле «Метрополя», топали за ним, почти не скрываясь, что свидетельствовало или о плохой подготовке, или о сознательном желании дать Меткалфу понять, что за ним следят. Меткалф предпочел последний вариант. Его предупреждали. Будь он не так хорошо знаком с повадками советской тайной полиции, он, возможно, стал бы тревожиться, не подозревают ли его в том, что эта поездка связана не только с обсуждаемыми делами. Но Меткалф знал, как здесь работает тайная полиция, по крайней мере он уверял себя в этом. Они ходили хвостом за всеми иностранцами. Они вели себя, как сторожевые собаки, которые рычат на любого потенциального нарушителя, предупреждая о том, что не следует подходить слишком близко. Из таких вот головорезов – поскольку они действительно были именно головорезами, костоломами, не больше, – составлялись команды, ходившие по пятам за всеми иностранцами, запугивавшими их, чтобы все зарубежные посетители Москвы чувствовали горячее дыхание советского полицейского государства на своих спинах.

Как ни странно, присутствие жлобов из НКВД подействовало на Меткалфа скорее успокаивающе. Это говорило о том, что НКВД не подозревает именно его в чем-то незаконном, а, напротив, свидетельствовало, что тайная полиция воспринимает его как обычного иностранца, и ничего больше. Если бы они предполагали, что у него есть какие-то тайные интересы – догадывались о настоящей причине его приезда, то не топали бы так демонстративно за ним по пятам. У НКВД, несомненно, имелись и гораздо более толковые агенты. Нет, эти головорезы были обычными русскими псами-гуртовщиками, приставленными к нему, чтобы он никуда не сворачивал с предписанной ему дорожки. Это была обычная рутинная слежка, что немного смягчило волнение Меткалфа.

В то же время их наличие представляло для него существенную проблему. В определенное время он не только не возражал бы против наличия «хвоста», а, напротив, желал бы, чтобы он присутствовал – например, при посещения Министерства внешней торговли. Он хотел, чтобы НКВД видел, что он ведет свой бизнес, но этим утром он должен был оторваться от слежки, причем так, чтобы казалось, будто это произошло случайно. Если бы он оторвал «хвост» слишком умело, это неминуемо вызвало бы серьезную тревогу на Лубянке – страшном штабе НКВД. Они поняли бы, что он не только подозрительный субъект, как все иностранцы, не простой американский бизнесмен. Они смогли бы сообразить, что он агент разведки.