Разорванный круг - Том Эгеланн

Это не совсем романтично, но лучше, чем напряженная тишина. Я отвечаю:

— Я знаю ровно столько же, сколько на момент отъезда. Но зато я теперь еще более растерян.

Она тихо смеется:

— Странно думать, что у тебя есть… жизнь там, в Норвегии. Я ничего о тебе не знаю!

— А я о тебе.

— Расскажи о себе!

Я рассказываю. Очень бегло.

За окном мерцают миллиарды крохотных огоньков Лондона.

— Засранцы! — шепчет она тихо сама себе.

— Кто?

— Они думают, что я их собственность!

— Кто?

— Папа. И все прочие, его слуги. «Делай то, делай это! Диана, будь послушной. Диана, делай, что тебе говорят!» Тошнит от всего этого!

У Дианы бокал пустой. А у меня еще половина. По ее глазам видно, что она уже опьянела. Наливает себе еще один стакан и выбирает новую пластинку. «Отель „Калифорния“».[47]

У нее есть проигрыватель CD, но сегодня вечером она ставит только пластинки семидесятых годов. On a dark desert highway… Cool wind in my hair… Warm smell of colitas… rising up through the air… [48]Я закрываю глаза и погружаюсь в воспоминания.

— Ты напоминаешь мне одного знакомого парня, — заявляет она.

Я открываю глаза и молча смотрю на нее. Она делает несколько глотков из своего стакана и бросает туда два кусочка льда.

— Его звали Робби. Роберт. Но мы звали его Робби.

Я не произношу ни слова.

— Собственно говоря, только сегодня вечером я поняла, на кого ты похож. Теперь вижу. Ты похож на Робби. — Она смотрит на меня и в то же время куда-то вдаль. — Робби Бойд. Мы были вместе одно лето.

— Давно?

— Нам было по пятнадцать лет. Учились в разных школах-интернатах.

— Он был альбинос?

Взгляд изумленный.

— Ты сказала, что я тебе его напоминаю, — объясняю я.

— Не в этом дело. Вы похожи.

— Что с ним стало?

— Умер.

— Ой.

— В автокатастрофе.

— Ой.

— Я узнала об этом случайно. Никто не подозревал, что мы встречались. Я не могла никому об этом рассказать, В каком-то смысле для меня эта история не кончилась. Каждый раз, когда я бываю с каким-нибудь мужчиной, мне кажется, что я изменяю Робби. Может быть, поэтому я никак не могу остановиться на ком-нибудь. — Диана задумчиво хихикает, набирает воздух и медленно выдыхает. — Ты испытываешь когда-нибудь чувство одиночества? — Она ерошит мне волосы.

— Бывает.

— Я не имею в виду, что ты остаешься без партнера. Я хочу сказать — чувствуешь одиночество?

— Иногда.

— В юности я чувствовала себя самым одиноким человеком на этой земле. У меня никогда не было мамы. Она умерла при моем рождении. А папа — он… — Она делает глоток из бокала.

— Что с ним?

— Он… Он всегда очень далек от меня. Вел себя, как добрый дядюшка. Наверное, поэтому мне так нужен был Робби. Наконец-то я нашла кого-то, если ты понимаешь.

— Я потерял отца, когда был мальчишкой.

— Наверное, это еще хуже, — задумывается она. — Ты знал его. Ты потерял того, кого любил. Я не сразу поняла, что потеряла маму.

— Значит, и не надо было чем-то заполнять пустоту.

— Или, может быть, пустота была такой большой, что я ее не заметила. — Она смотрит на меня. — Я часто чувствую проклятое одиночество. Даже если в это время я с парнем.

— Многие чувствуют одиночество в толпе.

— У тебя было много девушек?

— Не особенно.

— А у меня много! Ну конечно, не девушек, а парней! Мужчин! И знаешь что?

— Нет.

— Это не спасает от проклятого одиночества. Даже если у тебя было сто любовников, все равно оно остается с тобой.

Я пожимаю плечами. Сто возлюбленных — это для меня такая же теория, как последний постулат Ферми: я не постигаю даже, в чем тут проблема.

Я спрашиваю:

— У тебя было сто любовников?

Она хихикает:

— У меня такое ощущение! Девяносто девять! Не знаю. В каком-то смысле у меня был только один возлюбленный. Это Робби. Все остальные были только… Ну, сам знаешь…

Она прислоняется ко мне. Левой рукой я обнимаю ее за плечи.

— Иногда я его ненавижу! — восклицает она.

— Робби?

— Нет, папу! Пойми меня правильно. Я его люблю. Но иногда я его ненавижу до глубины души! — Она вздыхает, поворачивается ко мне и смотрит прямо в лицо. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красивый?

— Ну да. После двух-трех рюмок.

— Я не шучу. Тебя легко полюбить.

— Диана, я видел себя в зеркале.

— Ты милый!

— Ты тоже милая!

Она грубо смеется и тычет меня в бок указательным пальцем:

— Ты мне льстишь! Я рада, что встретила тебя!

— Почему?

— Потому что ты мне понравился. Потому что я никогда не встречала такого, как ты. Ты сам по себе. Ты посылаешь к черту весь мир. Ты уникальный.

— У меня, в общем-то, нет другого выхода.

— Ты во что-то веришь! Никогда не сдаешься. Тебе все равно, с кем ты имеешь дело. Я всегда уважала таких, как ты. А эти засранцы…

— Кто?

— Им кажется, что они могут… — Она останавливается. — Если бы ты только знал… Покажи им! — гневно выкрикивает она.

«Сейчас что-то будет», — думаю я.

Она наклоняется и целует меня.

Когда я поцеловал девушку в первый раз, мне было шестнадцать лет. А ей — четырнадцать. Ее звали Сюзанна. И она была слепая.

Целуя Диану, я думаю о Сьюзи. Не знаю почему. Я не думал о Сьюзи много лет. Но то, как Диана целуется (с какой-то неловкой навязчивостью, как будто она хочет и не хочет одновременно), открыло дверь в прошлое. Я вспоминаю тщедушное тело и несложившиеся формы Сьюзи, то, как мы дышим в рот друг другу.

Дыхание Дианы отдает джином. Язык ее озорничает. Не знаю, куда мне девать руки. Она немного отодвигается, берет мое лицо в свои ладони и глядит на меня. В глазах появились красные прожилочки, которые бывают у непривычных к выпивке людей. Есть и еще что-то — переживание? горе? смущение?