Другой класс - Джоанн Харрис

Признаюсь, давненько уже мне не доводилось так выходить из себя. За тридцать четыре года я успел заработать себе вполне определенную репутацию, и теперь, пожалуй, повышаю голос не чаще двух-трех раз в год – обычно на какого-нибудь новичка, пока еще плохо знакомого с «корабельной оснасткой». И все же, по-моему, нет ничего плохого в том, чтобы начать триместр с хорошего громкого скандала, особенно если скандал устроен во имя укрощения очередного любителя устраивать травлю тех, кто заведомо слабее. Я следом за Аллен-Джонсом спустился в класс доктора Бёрка, но входить не стал, а остановился возле двери из матового стекла и простоял там ровно столько, сколько было нужно, чтобы Гундерсон успел проявить свои преступные наклонности.

Гундерсон, восседая на парте, как на троне, держал двор; вокруг сгрудились его приятели-подчиненные. Я уже говорил, что наш капеллан раньше активно занимался регби и до сих пор питает определенную слабость к спортсменам, особенно регбистам, а Гундерсон, хоть и отставал по всем обязательным предметам, как раз играл в регби. Надо сказать, с тех пор как мне довелось его учить, он не только заметно подрос, но и обзавелся настоящими доспехами из мощных мускулов. Впрочем, выражение лица у него осталось прежним, несколько туповатым, а со своей вечной зловредной ухмылкой он и вовсе походил на обезьяну.

Как только Аллен-Джонс вошел, Гундерсон воздвигся посреди класса и грозно заявил:

– По-моему, я еще в прошлый раз тебе объяснил: гомикам сюда вход запрещен!

Но Аллен-Джонс направился прямо к нему и спокойно спросил (я, впрочем, заметил, что он нервничает, но держит себя в руках):

– А почему, собственно? Ты что, боишься меня? Или я тебе чем-то не нравлюсь?

Приятели Гундерсона из солидарности с вожаком тоже встали и дружно уставились на наглого четвероклассника; казалось, они просто поверить не могут, что он осмеливается возражать.

– Ну все, ты покойник, – сказал Гундерсон и бросился на Аллен-Джонса.

Тот увернулся, но был тут же схвачен двумя подручными Гундерсона, и как раз в тот момент, когда Гундерсон собрался руководить экзекуцией, в класс вошел я. Аллен-Джонса, разумеется, сразу отпустили. Мало того, державшие его мальчишки так поспешно от него отскочили, словно он внезапно вспыхнул ярким пламенем.

– Что здесь происходит?

Гундерсон молчал и только тупо смотрел на меня, а Аллен-Джонс стал потихоньку подвигаться к двери, по моему лицу догадавшись, что я, пожалуй, способен и убить. Не стану утомлять вас деталями, но с Гундерсоном я заговорил именно тем отчетливым прерывистым шепотом, каким обычно пользуюсь, гипнотизируя свою жертву, и закончил свою речь такой канонадой, что эхо прогремело по всему Среднему коридору. В итоге дверь класса со стороны коридора оказалась облеплена физиономиями мальчишек, точно сваи мола ракушками «морской черенок».

Собственно, это и должно было бы стать концом данной истории. И в любом другом случае именно так и случилось бы. Но теперь в школе уже начинало сказываться пагубное влияние Харрингтона, и если что-то заставляло ученика пожаловаться на тот или иной аспект школьной жизни – будь то метод преподавания латыни, выбор текстов на уроках английского или борьба кого-то из учителей за соблюдение дисциплины на уроках, – от каждой из этих жалоб сразу начинал исходить гнилостный запах доноса.

Да и вся атмосфера в школе стала иной, смутно неприятной, словно в воздухе незримо реяло нечто зловещее. Правда, в прошлом году было еще хуже – тогда некий «крот» сумел пробраться в «святая святых» нашей отнюдь не священной обители и учинил там сущий бедлам в полном соответствии с теми целями, какие преследуют обитатели вечной тьмы, – но тем не менее некая невнятная угроза отчетливо ощущалась уже и сейчас.