Ты его не знаешь - Мишель Ричмонд

— Зовут Стив, — сказал Торп, — фамилия Стрэчмен.

Мы сидели в кафе «Простые радости». Был вечер понедельника, а чуть раньше, во второй половине того же дня, я встречалась с хозяином заведения, Ахмедом, который покупал у нас кофе с восьмидесятых годов. Мы и сейчас поставляли ему зерна, но с недавнего времени он сам стал обжаривать их в магазинчике по соседству с известным кафе. Красивая бронзовая машина разместилась прямо перед витриной, и в четыре пополудни вся местная ребятня собиралась на тротуаре, чтобы полюбоваться, как она с грохотом просыпается.

Это был вечер живой музыки, и в небольшой нише рядом с кухней уже устраивался Патрик Уолф, исполнитель народных песен.

Я записала в блокнот имя Стива Стрэчмена, прочла вслух Торпу — правильно ли, и вопросительно произнесла.

— Что-то очень знакомое…

— Он был аспирантом на факультете математики в Стэнфорде, — ответил Торп. — Претендовал на Гильбертовскую премию.

— Которую должна была получить Лила.

Торп кивнул.

Гильбертовская премия присуждалась в феврале каждого четного года перспективному аспиранту за работу, имеющую отношение к одной из знаменитых нерешенных проблем Дэвида Гильберта. Шли слухи, что 1990-й станет годом Лилы. Последние месяцы премия вела ее как свет маяка на горизонте. Возможность добиться ее кружила Лиле голову.

— Лила занималась Гольдбахом, — объяснял Торп, — а Стрэчмен работал над гипотезой Ходжа — заметь, не входящей в список проблем Гильберта. Однако Стрэчмен полагал, что эта его работа в итоге прольет свет на гипотезу Римана. Как и Лила, он был одаренным парнем. Прогремел еще в школе, на международной математической олимпиаде в 1982-м. Насколько я понял из разговоров, в Стэнфорде его недолюбливали. Заносчивый, завистливый к чужим успехам, многих раздражал — прикинется, бывало, заинтересованным в работе других студентов, слушать слушает, а сам отмалчивается. Для математиков же общение имеет колоссальное значение, они постоянно обмениваются информацией. А Стрэчмен был чертовски скрытен. Всякий раз, как измыслит что-нибудь, что посчитает интересным или важным, — запишет, запечатает в конверт и сам себе по почте отправляет, чтоб иметь доказательство, когда и что именно пришло ему в голову. Так трясся над своими идеями, так боялся, что какую-нибудь из них уворуют, что совсем свихнулся — все тетрадки с расчетами, все пресловутые конверты держал дома под замком. Интересная деталька: однажды к нему из-за домашнего скандала соседи вызывали полицию. Мать, видишь ли, делала у него в комнате уборку, ну и попробовала открыть запертый ящик, а он ее за этим застукал и такое устроил!

— То есть он жил с матерью?

— Да.

— Наводит на размышления, — заметила я. — Хотя ведь Лила тоже жила дома, но меня это как-то не смущало.

— Но он-то парень, совсем другое дело. И к тому же он был старше.

Уолф запел. Очень неплохо.

— Пошли на улицу, — предложил Торп. — Шумно становится.

Пробираясь к выходу, я поздоровалась с подружкой Уолфа — детсадовской воспитательницей по имени Мэри, а еще с Пегги и Мэттом, у которых была студия пилатеса через дорогу. Что мне нравится в сан-францисских кафе: заходи в любое почаще — и начнешь узнавать людей в лицо, будешь в курсе всех их дел.

За последний час на дворе заметно похолодало. Туман, который ранним вечером, когда я приехала сюда, только собирался над океаном, теперь вполз на улицы. Когда туман вот так прижимается к земле, он напоминает мне о сумрачных лесах Коста-Рики и Перу. Я накинула куртку и присела к маленькому деревянному столику, напротив Торпа. Тот, нагнувшись, потрепал по кудлатой спине белого пса, привязанного к парковочному счетчику, и с неожиданной лаской в голосе спросил:

— Что, малыш, замерз?

И глянул на меня — вижу ли. А мне пришло в голову, что и этот душевный порыв, как всегда, когда дело касается Торпа, скорее всего, рассчитан на создание нужного образа. Иначе почему он не обзаведется собственной собакой, если так их любит?

— Значит, Стрэчмен с причудами. Ну, еще завистливый, — вернулась к разговору я. — То же самое можно сказать про дюжину моих знакомых.

— Допустим. Но слушай дальше. Через несколько дней после смерти Лилы Стрэчмен поинтересовался у одного из преподавателей насчет премии.

— Это не преступление.

Торп подался вперед:

— Как мне передали, вопрос был сформулирован так: «Кто первый в очереди на Гильбертовскую премию теперь, когда Эндерлин сошла с дистанции?»

— И вы не сочли это важным и не вставили в книгу?

— Я-то вставил. Редакторша вырезала. Она, видишь ли, решила, что впутывать еще одного университетского математика — это уже чересчур. В общем-то, я с ней был согласен: читатель в состоянии управляться лишь с определенным количеством героев, а потом они у него все смешиваются.

— Кто вам рассказал о том вопросе Стрэчмена?

— Сам преподаватель, к которому он обратился.