Честный акционер - Фридрих Незнанский

— Да, наверное, — согласилась Лариса, лишь бы только не противоречить своему кумиру. — И все равно порой мне кажется, что вы — единственный благородный человек в России. И единственный щедрый из всех состоятельных людей.

Он кивнул:

— Угу. Самый человечный человек. Как дедушка Ленин.

Уголки его губ насмешливо дрогнули. Лариса чуть было не обиделась (отец и брат говорили про нее, что она «заводится с пол-оборота»), но она питала слишком большое уважение к Михаилу Храбровицкому, чтобы позволить своей обиде развиться, а потому усилием воли уничтожила ее на корню.

— А вот и шампанское! — услышала она у себя над головой возглас отца.

Павел Петрович поставил на стол бутылку шампанского и три бокала. Подошедший официант дополнил натюрморт тремя тарелочками: с икрой, оливками и бутербродами.

Первый тост произнес Кизиков.

— Я знаю, что вы не любите, когда вас благодарят, — начал он, преданно и восторженно (Лариса не нашла других слов) глядя на Храбровицкого. — Но сегодня можно. Михаил Сергеевич, я хочу выпить за ваше сердце. Сердца парней, которые восстанавливают силы в этом пансионате, изранены. У кого-то в переносном, а у кого-то и в прямом смысле. Вы не солдат и не офицер, но понимаете в наших делах побольше иного маршала…

Лариса насмешливо посмотрела на отца. Иногда — после бокала-другого вина или после пары стопок водки — у него случались приступы словоохотливости, которые брат Ларисы Геннадий грубо именовал «словесным поносом». И когда они случались, остановить его не могло ничто. В такие моменты отец начинал выражаться напыщенно и торжественно.

— Вы понимаете, — продолжал Павел Петрович, — что эти ребята — главный потенциал России. Что на них, как на плечах Антея, держится все наше…

— На плечах Атласа, — поправила отца Лариса. —

Это он держал на своих плечах небесный свод. А Антей набирался сил, припадая к земле.

— Вот именно, — не растерявшись, кивнул отец. — Наши ребята, как Антеи, набираются сил в этом пансионате, припадая к родной российской земле и дыша родным российским воздухом. Воздухом святости и патриотизма! Так давайте же выпьем за всех честных людей, которые еще остались на нашей земле! За вас, Михаил Сергеевич!

Они чокнулись и пригубили немного из своих бокалов. Кизиков тут же схватил бутылку и с возгласом «надо обновить!» снова долил их доверху. Храбровицкий воззрился на него с нескрываемым удивлением. Лариса покраснела от стыда.

— У меня созрел еще один тост! — объявил Кизиков.

«Ну все, он готов, — с раздражением подумала про отца Лариса. — И зачем только мы пили это дурацкое вино? Надо было обойтись чаем или кофе. Хотя кофе отцу тоже нельзя. В следующий раз куплю ему пакет сока — и пусть пьет хоть до помутнения».

Храбровицкому и Ларисе пришлось снова поднять бокалы. Павел Петрович удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Раньше, в благословенные советские времена, в нашей стране не было богатых людей. А до революции их было много. Но русские миллионеры тем и отличались от западных, что они не только набивали собственные карманы, но и тратили огромные суммы на благотворительность. Это их стараниями Россия стала великой страной! Если вспомнить имена Морозова, Мамонтова…

Храбровицкий поставил бокал на стол и достал из кармана сигареты. Взгляд Павла Петровича упал на грязную пепельницу. Глаза его гневно сверкнули. —

Извините, я сейчас, — быстро «свернулся» он, поставил бокал, встал и направился к барной стойке.

— Ваш отец — прирожденный оратор, — весело сказал Храбровицкий, закуривая.

— Не то слово, — печально улыбнулась Лариса. — Этот его тост продлится час, не меньше. А следующий растянется на два часа.

— Пусть выговорится.

Лариса вздохнула:

— Вам-то хорошо, вы сейчас уедете. А мне с ним весь вечер сидеть. Он договорится до того, что у меня заболит голова.

— Неужели все так серьезно?

— Серьезней, чем вы думаете. Иногда мне кажется, что эта его пьяная болтливость — результат давнего ранения. — Правда, мама говорила, что он и до ранения был таким.

Храбровицкий шевельнул бровями.

— Он ведь Герой России, да?

Лариса кивнула:

— Да. На банкете по случаю вручения он чуть не заговорил до смерти самого президента.

— И что же делать?

— Если его оставить одного минут на десять, он быстро «сдуется». В такие моменты болтливость переходит у него в мечтательность. А это уже безопасно.

— Вы уверены?

— Да. На все сто.

Павел Петрович вернулся с чистой пепельницей. Поставил ее перед Храбровицким и сел на свое место.

— Итак, за что мы пили? — Кизиков хотел взять бокал, но Храбровицкий положил ему на руку ладонь.

— Знаете что, Павел Петрович? — мягко произнес он. — Вы не будете Сильно возражать, если я на полчасика украду вашу дочь?

— Э-э…

— Я хочу прогуляться по сосновой роще, — объяснил Храбровицкий. — А из нее получится неплохой проводник.

— Да, конечно. О чем речь! — Кизиков повернулся к дочери и повелительно изрек: — Лариса, отправляйся с нашим гостем. Покажи ему, что и как. Да, и возьмите с собой шампанское! А у меня еще осталось немного вина.