Гоблины. Жребий брошен - Андрей Константинов

— Из неё что? Типа таблетки делают?

— В Древнем Египте смола сосны входила в бальзамирующие составы. В Древних Греции и Риме её использовали при лечении простудных заболеваний. А на Руси было принято жевать смолу сосны для укрепления зубов и десен.

— Ну не знаю, — пожал плечами Мешок. — Я пока как-то не готов переходить на питание сосновыми свечками. И на самом деле, мне гораздо интереснее, как в этих местах с малиной? Знаете, Ольга, я с младых лет — фанатичный малиноман. Если не брать в расчет курево и алкоголь, конечно.

— А как насчет клубнички?

— На провокационные вопросы не отвечаю!

— Боюсь, по нынешнему жаркому лету для малины уже поздновато. Скоро черника должна поспеть.

— А мне всё едино. Главное, чтоб сладко. Слушайте, а может плюнем на всё, да и завалимся в лес, а? Помните, в нашем детстве была такая песня: «Сладку ягоду рвали вместе»?

— «Горьку ягоду я одна», — подхватила Прилепина. — Помню. Вот только уже поздно. Заваливаться.

— Почему?

— Потому что лес кончился и мы приехали. Вот он, лагерь «Солнышко»…

Оставив Андрея загорать возле машины, Ольга направилась в сторону ворот, к домику вахты-проходной. Здесь она протянула старичку-охраннику паспорт и произнесла заветный пароль:

— Денис Прилепин, седьмой отряд.

— Прилепин… Прилепин… — бормотал старичок, водя желтым мозолистым пальцем по расстрепанным спискам временных жильцов. — Так ведь уже приехали сегодня к Прилепину.

— Кто приехал? — недоуменно воззрилась на него Ольга.

— Вот: 10–20, Прилепин Владимир Ильич. Надо же, почти как Ленин. Что, родственник ваш?

— Почти как, — мрачно буркнула Прилепина, забирая паспорт. После чего сердито толкнула вертушку и прошла на территорию лагеря…

* * *

…Ольга сидела на перекошенно-подгнившей деревянной трибуне лагерного стадиончика и наблюдала за тем, как её бывший муж Володя носится по гравиевой дорожке, сопровождаемый ватагой ребятни, и тщетно пытается запустить под облака гигантских размеров воздушного змея. Последний отчаянно сопротивлялся и если в отдельные моменты и поднимался над землей, то не более чем на два-три метра. Однако стихийно подобравшаяся команда летчиков-испытателей не теряла оптимизма и продолжала наматывать круги за окончательно расшалившимся «папкой Дениса». Причем, судя по выражениям лиц, оба — и Прилепин-старший, и Прилепин-младший — были сейчас безумно счастливы. И от осознания сего факта Ольгу неприятно коробило. Хотя, казалось бы…

С Володей они разошлись семь месяцев назад. Разошлись сугубо физически, не через штампик в паспорте. Но когда и на что он влиял, этот самый штампик? Помнится, недавно Ольге попался на глаза старый номер журнала «Esquire» за какой-то лохматый год. И в нем она наткнулась на дивное откровение глубоко почитаемого ею актера Джона Малковича: «Мне не нужна специальная бумажка — я и без бумажки знаю, что должен быть рядом со своей любимой и своими детьми. И я не думаю, что моя любимая нуждается в бумажке, которая удостоверяет, что в трудный час я не сбегу. Потому что, если трудный час наступит, никакая бумажка ни на что не повлияет». Вот, что называется, «умри, Джон, но лучше не скажешь».

«Трудный час» в их с Володей отношениях наступил на девятый год совместной жизни. По современным меркам — не так уж и мало. За этот срок Володя Прилепин смог воочию пронаблюдать за всеми реинкарнациями своей избранницы: женился он на студентке Герцовника, недолгий «золотой век» прожил с учительницей, а бремя испытаний и разрыв отношений пришлись на супружнино милицейское настоящее.

То был классический брак по любви, не выдержавший классического испытания на противоположность мировоззрений. Так уж складывалось, что в жизни Ольги постоянно что-то прибывало, а что-то убывало. Кипело, бурлило и видоизменялось, швыряя из стороны в сторону: то вознося — то низвергая, то в жар — то в холод. Но, собственно, именно такой экстрим, сводящийся к нехитрой формулировке «надо всё успеть попробовать», она и считала настоящей жизнью. Супруг же на этот счёт придерживался мнения перпендикулярного и более всего в этой жизни ценил комфорт — как материальный, так и душевный. Первый он обеспечивал себе сам, будучи топ-менеджером одной из крупнейших на Северо-Западе лизинговых компаний. А вот за второе, согласно устоявшейся традиции, вроде как должна была отвечать Ольга. Но ей было исключительно некогда заниматься подобными глупостями. Поскольку с того момента, как Прилепина попала в милицию, практически всё без остатка время сделалось для неё исключительно временем служебным.

Ну да, если говорить начистоту, о том, что они с Володей всё-таки не споются, Ольга начала понимать где-то на третий год «семейных распевок». Когда никакой любовью в отношениях более не пахло. Не принимать же за таковую прогорклый запашок подгоревшей корочки-привычки?… Столь неутешительное открытие в тот раз оказалось снивелировано скорым погружением в новый, доселе неведомый ей ментовской мир. В нём на самоедство и самокопание свободных минуток просто не находилось: чтобы не оказаться в аутсайдерах, следовало тупо грести вперед, не задумываясь и не осматриваясь по сторонам.

Вот она и гребла. И к искреннему удивлению новых коллег, в непривычной для себя среде-субстанции не утонула. Более того, начала с завидным постоянством делать такие показатели, что даже видавшие виды старожилы карманной тяги ахнули: «Ни фига себе! Вот те и училка!» Но годы шли, и в какой-то момент продолжать барахтаться далее Ольге вдруг резко расхотелось. И не потому что устала, а просто сделалось ей скучно и не вполне понятно: «А для чего, собственно?». Вот только этим новым своим неприятным открытием с мужем Володей она отныне не поделилась бы ни при каких обстоятельствах. Потому как то было равносильно поражению и признанию мужней правоты, учитывая с каким скепсисом и плохо скрываемым цинизмом отзывался супруг о её переходе из «училок в опера». А уязвленное самолюбие — страшная штука. Тем паче — у женщины. Тем паче — у относительно молодой и изо всех сил стремящейся к личной независимости. Невзирая на штампик в паспорте и ребенка в детском саду.

А потом случилось то, что когда-нибудь и должно было случиться. Крышу, что называется, сорвало. Но если в подавляющем большинстве семейных скандалов и ссор подобное стихийное бедствие является прерогативой мужчины, то вот в их частном случае застрельщиком выступила Ольга. Соответственно, и дверью в качестве водевильного финального аккорда хлопнула тоже она. Здесь — на радость воинствующим феминисткам

В тот вечер Прилепина вернулась домой в препротивнейшем настроении: на служебные неурядицы наложились сломанный каблук и выпавшая, поставленная буквально неделю назад, зубная пломба. Барышни романтично-кисейного склада при таких раскладах неизменно заканчивают день слезами, а вот такие железные леди, как Ольга, напротив, доводят до слез других. И кто виноват, что под горячую руку ей тогда подвернулся не случайный «другой», а законный супруг? Да, собственно, никто. Рок. Фатум.