Государевы конюхи - Далия Трускиновская

Сам-то он был привычен к обильному застолью, и Деревнин дома тоже сытно питался, а вот у Стеньки от этакой роскоши глаза на лоб полезли. Пастила, редька в меду и прочие лакомства, поданные к концу обеда, так и остались на столе — смотреть на них он уже не мог.

— А теперь и к делу, — сказал Белянин.

— Да уж, нешто от тебя дождешься, чтобы ты просто по доброте отобедать позвал! — пошутил Деревнин. — Ну, сказывай.

— Ты знаешь, Гаврила Михайлович, Бог меня тремя сынами благословил, не считая дочек. И старший мой уже в тех годах, когда надобно жениться. Я его уму-разуму научил, он хозяин добрый, при нужде меня заменить может. И я полагал, оженив, послать его торговать в Архангельск, там у меня склады и лавки. Со временем же, когда он в Архангельске расторгуется и известен станет, взять его в Москву и дело ему передать, а самому — на покой. Стало быть, невеста нужна подходящая.

Купец огладил широкую, в горсть не собрать, бороду.

— Мы, свет, люди не нищие, высватать любую купецкую дочь за сына можем. И я пораскинул умом — денег у меня довольно, теперь бы чести малость! Вот купцы Строгановы могут княжон в жены брать, а я чем хуже? Жена, правда, чуть мне в глаза не вцепилась! — Купец расхохотался. — Куда ж ты, говорит, старый пень, лезешь? Выше собственной глупой башки не прыгай, жени сына на ровнюшке! Уж так развоевалась — я потянулся плетку со стены снимать, тут она из горницы выскочила. А, выходит, права была моя Михайловна.

— Они, бабы, такое порой угадывают — страх берет, — подтвердил Деревнин. — Носом, что ли, как суки, чуют?

— А черт ли их разберет… Позвали сваху, спросили — нет ли на примете девки из доброго старинного роду, за приданым не гонимся, еще и сами денег не пожалеем, а нужна такая родня, чтобы и в Грановитой палате не на последнем месте сиживала. И выискала нам сваха, как просили, княжну! Сказала прямо: девка — перестарок, двадцать третий годочек пошел, еще немного — и родня уговорит постриг принять, а почему не замужем — неведомо. Приданое какое-никакое есть, у отца их двое, старший — сын, она младшая. Тут моя Михайловна и додумайся! Княжна-то, говорит, не иначе — порченая! Может, хромая, может, кособокая! Потому замуж и не берут!

— Не так уж и глупо, — заметил Деревнин.

— Это она от злости поумнела, на меня обиделась, за что я сына хочу не на ровне женить. И говорит при мне Тимофеевне: как ты, Тимофеевна, пойдешь ее смотреть, тебе непременно либо дворовую девку напоказ выведут, либо кого из княжьей родни. А после венца уж и шума не поднимешь, живи с убогой да слезы утирай. Ведь нигде на невест такого обманства нет, как у нас, на Москве, сама знаю, моя старшенькая так-то купца Анисимова дочку на смотринах замещала, в той Анисимовой дочке и трех пудов не наберется, косточки того гляди кожу проткнут. Проболталась! Я и ахнул — ну, что эти бабы у нас за спинами творят?..

Посмеялись.

— И обещалась Тимофеевна, что всяко разведает, какой у княжны ущерб. Недели не прошло — находят нашу Тимофеевну в разоренном дому с петлей на шее. Видать, неладное разведала…

— Постой, Лукьян Романыч! Так это твоя сваха? Там еще двое мужиков мертвых под дверью лежали! — догадался Деревнин.

— Моя, — признался купец. — Но призвал я тебя, Гаврила Михайлович, не по свахе панихиду служить. Понадобится — другую сыщем. У свахи племянница жила, и в ту ночь она убийц видела.

— Откуда знаешь? — Подьячий спросил жестко, как положено спрашивать у свидетеля, но купец не обиделся.

— Да от нее же и знаю. Ей удалось выскочить и убежать. Прибежала же она ко мне. Она знала, что тетка для меня невесту сватает, и не знаю с чего, догадалась, что это не воры были, а все дело в сватовстве. И потому прибежала, что знала — ежели я кого у себя приму, тот человек в безопасности, и его у меня уж никто не отнимет и не тронет! И приютила ее моя Михайловна, а девка бежала ночью в одной рубахе, шубу на плечи накинув, и к утру свалилась в горячке. Перепугана она до того, что всякого скрипа боится.

— А можешь ли ты меня к ней отвести?

— Для того и звал. Мне ведь тоже неприятности ни к чему, — признался купец. — Мало ли за что ту Тимофеевну порешили? Ежели надо, я могу девку у себя держать, тут ее не тронут. А ежели ее у меня заберут — я в обиде не буду.

— Разумно, — одобрил Деревнин. — Ну так веди. И Степу с собой возьмем. Степа у меня по самым важным делам ходит. Пусть будет за свидетеля, ежели девка чего скажет.

Лукьян Романович хлопнул в ладоши. Вошел мальчик и поклонился.

— Передай хозяйке, что я сейчас наверх буду, пусть Катерину уберет и девок вон выгонит, — распорядился купец.

Горницы, где жили женщины, для посторонних мужчин были местом запретным, однако Лукьян Романович дозволил, и Деревнин со Стенькой пошли следом за ним вверх по лестнице и оказались в теплой светлице, где возле самой печки на лавке лежала девка.

Михайловна устроила ее знатно — тюфяк велела постелить, потом две перины, изголовье, сверху пуховую подушку, и еще несколько одеял сверху. Личико болящей, по уши укрытое, совсем провалилось во всю эту роскошь.

— Дай Бог здоровья, Катеринушка, — сказал, входя и склоняя голову, Деревнин. — Я Земского приказа подьячий, звать Гаврилой Михайловичем, пришел по розыску о твоем деле.

Видя, что начальнику неловко беседовать стоя с лежащей, Стенька пододвинул табурет, а Лукьян Романович вдруг решительно направился к двери. Дверь сама собой захлопнулась.

— Вот ведь вредные девки! — пожаловался он. — Держу ораву, корми их, пои, одевай, замуж выдавай, Михайловна вспотела женихов искавши, а только с них и радости, что вечно под дверью с наставленным ухом!

Деревнин сел.

— А ты чья такова будешь?

— Я Филатьевых, звать Катериной, — очень тихо сказала девка. — Родителей мор унес, живу у тетки, у Федоры Тимофеевны.

— Что же той ночью было?

— Мы с Тимофеевной спать легли. Я сквозь сон услышала — кто-то по дому ходит.

— Вы вдвоем по хозяйству управляетесь? — спросил Деревнин. — Девок, баб в доме нет?

— Живет у нас Мавра с дочерью Лукерьей, мы ее к сыну отпустили, там родинный стол, без них нельзя. Вот — третий день пропадают. А может, Бог их уберег, что они у сына без спросу остались.

— Стало быть, вдвоем были и ты шаги услышала. Дальше что было?

— Я посох взяла. У меня нога больная, ломаная, я с посохом хожу, особенно на улице. Еще раз упаду, тогда уж не срастется.

— И что же?

— Крик услышала из спаленки. Тетка-то в духоте любит спать, у самой печи, а я нет, я в горнице сплю… Ох!.. — вспомнив, что тетки больше нет в живых, Катерина замолчала.

— Выскочила ты на крик? — спросил Деревнин.

— Нет… побоялась…

— И тот душегуб к тебе в горницу вошел?

— Нет, я к лестнице кинулась, в подклет которая… Я через подклет ушла.