Третья пуля - Стивен Хантер

И всё же сновидение, в котором Ли Харви Освальд убивал президента, не собиралось покидать его. В следующую же секунду оно снова забралось в голову, и Суэггер очутился среди коробок и запаха пороховой гари, стоя рядом с этим мелким хреном, который навлёк столько позора на всех нас, зовущих себя стрелками. Вечно беспокоящий вопрос: какого дьявола?

Было ли попадание последним выстрелом простой удачей снайпера? Могло быть и так. Случайная пуля может как пролететь мимо, так и попасть. Пуля не знает, куда она летит и что там на другом конце. Она просто летит туда, куда велит ей лететь физика — а там может быть как тротуар, так и чьи-то мозги, да и вообще всё что угодно.

Суэггеру, как и любому другому человеку на его месте не понравилась мысль о том, что ключевой момент истории второй половины двадцатого века был ничем большим нежели одной удачной строкой в жизни провального неудачника. Но могло быть и так, что в этом и заключалась истина.

Благодаря удаче либо чему угодно ещё, Освальд-таки попал президенту в голову. Замри, момент — тот самый, что является интереснейшим во всём событии. Он только что увидел, как пуля разнесла голову президенту, сотворив гейзер из крови и мозгового вещества. Даже если он не заметил подробностей из-за отдачи, то снова поймав прицел и вернувшись к цели, он увидел хаос, панику и истерику в задней части машины. И что он сделал?

Он снова взвёл винтовку.

Извините меня, но чего ради??

Почему?

Разве он снова собрался стрелять? Или это был чистый рефлекс? В корпусе морской пехоты его этому не учили, поскольку М-1 был полуавтоматом, который не надо перезаряжать. Что им двигало? Большинство хороших охотников вбивают в рефлексы перезарядку для быстрого дострела, но этот анальный клоун уж никак не был опытным охотником и не имелось никаких признаков того, что за прошедшие пять лет он занимался охотой. Или ему вообще не нужен был мотив? Может быть, это не объяснялось вообще никак, а попросту случилось, и искать в этом мотив значило бы рассматривать его как рациональную личность — в то время как он был иррациональным человеком в иррациональный момент?

Всё же для Суэггера, знающего не понаслышке об инстинктивном поведении снайпера после удачного выстрела, в этой ситуации дело было сделано и теперь Освальд знал, что его шансы ускользнуть измеряются несколькими секундами. Было бы логичнее в этой ситуации не взводить винтовку, а бросить её, выбраться из гнезда и кратчайшим путём рвануть к единственной лестнице, которая находится в дальнем углу пустого шестого этажа в девяноста футах от него.

Но он этого не делает.

Вместо этого он несёт винтовку с собой — заряженную, взведённую и снятую с предохранителя — все эти девяносто футов. Он предполагал встретить коллегу? Думал, что кто-то ещё видит его из здания на другой стороне улицы — «Дал-Текса» или здания архивов Далласа, окна которых выходят точно на эту местность? Тут он действовал как морской пехотинец в боевом патруле, опасающийся нападения из засады, а не как скрывающийся убийца.

Достигнув лестничного пролёта, уходящего сквозь пол в другом углу здания, он понимает, что не сможет показаться на людях с винтовкой в руках и прячет её между двух коробок на ступеньках — где её и найдут часом с небольшим позже, полностью заряженную[99]и с патроном в патроннике.

Почему он взвёл винтовку после того, как убил президента? Почему он нёс винтовку с собой по дороге к лестнице? Эти вопросы никого не интересовали.

Но они интересовали Суэггера.

Наконец, прошло достаточно времени и Стронский решил, что можно назначать очередной визит в здание Лубянки. Он снова встретился со Суэггером, на этот раз в микроавтобусе, для напутственного разговора и передачи денег.

— Поклянись, — начал Стронский, — что после того, как я там пороюсь мы сразу поедем в посольство. Там я увижу, что ты вошёл внутрь и смогу наконец расслабиться, зная, что услужил тебе как требовалось и выполнил все обещания.

— Абсолютно.

— Скажи, где встретимся?

— Нет.

— Суэггер, что же ты за ублюдок? Упёртый сукин сын. Ты разве не доверяешь мне?

— Ну, выбора у меня нет, но элементарная предосторожность не помешает. Хоть она и надоедает иной раз, но чем меньше лишних разговоров — тем легче работать.

— Говоришь как генерал. Гладко, разумно и, наверное, ты прав. Чёрт бы тебя взял, ты нелёгкий друг.

— Я просто деревенщина, которого перепугали глянцевые горожане.

— Не знаю, что такое «глянцевые», но смысл я понял. Так когда встретимся?

— Позвоню тебе на мобильник утром после того, как ты выйдешь из Лубянки и назову тебе улицу. Ты езжай туда, а как доберёшься — назову тебе поворот и проведу тебя мимо себя, чтобы поглядеть, нет ли за тобой хвоста. Сделаю так два-три раза. Когда буду уверен, что ты один, то скажу, где я нахожусь и там ты сойдёшь. Мы поговорим и на другом такси тронемся в посольство. Нормально?

— У тебя коварный русский ум. Никакой спешки.

— Поэтому я и попал в почётную отставку, сидя в подвале велосипедного магазина и глядя на отваливающуюся с потолка штукатурку.

— Понятно, что было неинтересно, однако я уверен, что это интереснее чем смерть.

— Точно.

Суэггер дал ему конверт: десять тысяч долларов в рублях.

— Надеюсь, что найду что-то, стоящее этих денег, потому что возврата там не будет, — сказал Стронский.

— Я понял. Этот риск я приветствую.

— Скажи, а зачем тебе всё это, Суэггер? Деньги, которых оно стоит, опасность, которой ты себя подвергал… Это же просто безумие. Я не понимаю: это месть? Неужто смерть своего президента полвека назад ты принимаешь так серьёзно, что до сих пор болит?

Суэггер рассмеялся.

— Говоря откровенно, — сказал он, — на Кеннеди мне насрать.

Через три дня Стронский позвонил ровно в семь утра.

— Нашёл, — сказал он. — Всё отлично прошло. Зашёл, отыскал архивы Второго главного управления,[100]отыскал нужный год, нашёл отчёт, списал его, нарушив правила — хотя он ничего не сказал, выбрался. Еду с водилой.

— Тебя пасут?

— Сложно сказать, слишком людно. Все «Порше» одинаковые. Но, я думаю, нет.

— Покрутись по городу. Я скоро наберу тебе и назову улицу.

Перенабрав, Суэггер сказал:

— Следуй на Брускую,[101]по Бруской езжай на север.