Прыжок в ледяное отчаяние - Анна Шахова

Раннее утро четы Шатовых получилось бурным. Покаянные стенания мужа. Слезы и обличения жены. Сердечный приступ «пьяницы», усугубленный львиной долей артистизма. Реанимационные действия, забота и жалость Люши. Страстное примирение. Краткий обморочный сон, из которого вжавшихся друг в друга супругов вывел телефонный звонок.

Растирая затекшую руку и подпрыгивая на холодном паркете, голая, лохматая, но донельзя деловитая сыщица преувеличенно бодро сказала:

— Алло!

— Простите, Юлия Гавриловна, что разбудил вас в выходной так рано, но нам нужно обсудить ситуацию и скоординировать действия. Как вы думаете? — Мягкий голос Загорайло будто намекал на его полную осведомленность о состоянии и внешнем виде подчиненной.

— Да что за извинения, Владик! — почти закричала Люша и бросилась с телефоном в теплую постель, подвигая сопящего Сашу. — Уж полдень на носу, и я вся в домашних делах. Ой! — пискнула она от неожиданного и совершенно бесцеремонного маневра проснувшегося супруга. — Черт, ноготь сломала, — пояснила она Владу, пытаясь защититься от настырного сладострастника.

— Ты мне льстишь, — буркнул тот, рывком поднявшись из постели.

Люша закашлялась, пытаясь скрыть хохот, и выдавила:

— Я перезвоню буквально через минуту!

И, бросив трубку под диван, запустила в Сашу штанами от пижамы, которые обнаружились на полу:

— Дискредитации перед начальством не потерплю!

— Еще какие указания будут голодному мужу? — сдвинул брови Шатов, оглядывая комнату в поисках домашних шортов.

— По гимназисткам не шастать! — в тон ему ответила Люша, также смешно сдвинув брови.

— Это вопрос решенный.

Саша засовывал ноги в штанины.

— Позвоню сегодня ректору — Димке Билибину. Скажу, чтобы срочно искал замену. Хватит, надоело в профессора играться. — Муж подтянул шорты в невообразимых зеленых слониках и скопировал Люшин рубящий жест рукой. После чего отправился на поиски завтрака.

Счастливая сыщица мчалась по заданию Загорайло к Рубцовской набережной. Ликующее настроение хозяйки, видимо, передалось и машине, и та задорно стартовала на светофорах, обходила неповоротливые внедорожники и вообще вела себя игриво и бойко, будто резвящийся на первом весеннем солнышке щенок. Москва неузнаваемо преобразилась за считанные часы: сгинули захламленные сугробы, в которые лишь вчера вгрызались дворники, будто разрабатывали горную породу и дробили ее на мелкие фракции. Порода распалась, раскисла и потекла ручейками и речушками по извилистым улочкам, которые подставляли макушки-крыши светилу, скинув в приветствии белые шапки. Солнца город ждал не как беспощадного завоевателя, а как опытного целителя, способного разогнать кровь по анемичному каменному телу. Еще не оттаявшая земля на газонах, выглядевшая заплатами на прошлогодней траве, с жадностью впитывала влагу и тепло, чтобы напоить примороженные корешки репьев и одуванчиков, с которыми вяло боролись в городе, как с дурными манерами отпрысков, но втайне любовались их безыскусностью и цветом. И наконец, Москва-река дрогнула и расколола ледяной панцирь, понесла его обломки, облизывая неровные пластины, тающие пломбиром на теплом языке.

Юлия любовалась своим городом, который все больше снисходительно поругивали. Шатова-то была уверена, что столица в ответ посмеивается над критиками и недругами: она так много видела и пережила, что, как в известной истории о Раневской и Моне Лизе, «сама могла выбирать, на кого производить впечатление, а на кого нет».