Рейс на эшафот - Май Шёвалль

Когда Нурдин вышел со станции метро на углу Свеавеген и Родмансгатан, дул пронизывающий ветер. Подгоняемый ветром в спину, он быстро пересек Свеавеген и, свернув на Тегнергатан, где не так сильно дуло, замедлил шаг. Метрах в двадцати от угла находилось небольшое кафе. Нурдин остановился перед витриной и заглянул внутрь.

Стоящая за стойкой рыжеволосая женщина в фисташково-зеленом жакете разговаривала по телефону. Кроме нее, в помещении никого не было.

Нурдин пошел дальше, пересек Лунтмакаргатан и остановился, рассматривая написанную маслом картину, которая висела над застекленной дверью антикварного магазина. В то время как он размышлял о том, что же хотел изобразить на картине ее творец — двух лосей или лося и северного оленя, — он услышал за спиной чей-то голос:

— Aber Mensch, bist du doch ganz verrückt?^[10]

Нурдин обернулся и увидел двоих мужчин, переходящих дорогу. Еще до того, как они оказались на противоположном тротуаре, он увидел кафе, которое искал. Когда он вошел внутрь, двое мужчин спускались по винтовой лестнице, находящейся за баром. Он пошел за ними.

В помещении было полно молодежи, оглушительной музыки и шума голосов. Нурдин осмотрелся в поисках свободного столика, но такого, очевидно, не было. Он немного поразмышлял, стоит ли снимать плащ и шляпу, но решил не рисковать. В Стокгольме никому нельзя доверять, в этом он был свято убежден.

Он занялся осмотром гостей женского пола. Блондинок в зале было много, но ни у одной из них внешность не соответствовала описанию Белокурой Малин.

Здесь преобладала немецкая речь. Свободный стул нашелся рядом с худой брюнеткой, внешне похожей на шведку. Нурдин расстегнул плащ, сел, положил шляпу на колени и подумал, что благодаря охотничьей шляпе с пером и непромокаемому плащу он не отличается от большинства немцев.

Ему пришлось ждать пятнадцать минут, прежде чем подошла официантка. Подруга брюнетки, сидящая напротив, время от времени с любопытством поглядывала на Нурдина.

Помешивая кофе, который ему наконец-то принесли, Нурдин посмотрел на сидящую рядом девушку. Стараясь говорить на стокгольмском диалекте в надежде сойти за постоянного посетителя, он спросил:

— Ты не знаешь, куда запропастилась Белокурая Малин?

Брюнетка вытаращилась на него. Потом улыбнулась и, наклонившись над столом, сказала подруге:

— Слышишь, Эва, этот норландец интересуется Белокурой Малин. Не знаешь, где она?

Подруга посмотрела на Нурдина и крикнула кому-то за дальним столиком:

— Тут какой-то легавый интересуется Белокурой Малин. Кто-нибудь знает, где она?

— Не-е-а, — прозвучало в унисон.

Прихлебывая кофе, Нурдин с досадой размышлял, по каким признакам они догадались, что он полицейский. Трудно было понять этот Стокгольм.

Когда он выходил, наверху его остановила официантка, подававшая кофе.

— Я слыхала, вы разыскиваете Белокурую Малин. Вы действительно из полиции?

После некоторого колебания Нурдин понуро кивнул.

— Если вы собираетесь арестовать за что-то эту кривляку, никто не обрадуется этому больше меня. Мне кажется, я могу сказать вам, где она. Раз ее нет здесь, то она наверняка сидит в кафе на площади Энгельбректплан.

Нурдин поблагодарил и вышел на холод.

В кафе на Энгельбректплан, где, по-видимому, собирались только постоянные посетители, Белокурой Малин тоже не оказалось. И все же Нурдин решил не сдаваться. Он подошел к сидящей в одиночестве женщине, листавшей потрепанный еженедельник. Она не знала, кто такая Белокурая Малин, но посоветовала ему заглянуть в винный погребок на Кунгсгатан.

Нурдин брел по ненавистным улицам Стокгольма и страстно желал оказаться дома, в Сундсвалле.

На этот раз ему повезло.

Отослав движением головы гардеробщика, который подошел взять у него плащ, Нурдин остановился в дверях и окинул взглядом помещение. Он почти сразу заметил ту, которую искал.

Рослая, но полноватая. Отливающие серебром светлые волосы были уложены в искусную высокую прическу.