Убийство моей тетушки. Убить нелегко (сборник) - Ричард Халл

После принятия исторического решения я решил для себя не слишком засиживаться в Лондоне. Единственной веской причиной для задержки оставалась необходимость посетить дантиста, но тут ожидание, слава богу, оказалось не столь долгим и томительным, как обычно. Что касается всего прочего – в столице наступил мертвый сезон, когда все приличные люди предпочитают уехать за границу, – я уже начал с досадой понимать, каким типичным «дальним родственником из провинции» выгляжу в глазах всех знакомых, раз явился в такое время года.

Путь назад в Бринмаур я проделал на одном дыхании. В кои-то веки мне повезло с пробками в городе (точнее, с их отсутствием), и, что еще невероятнее, под колеса не попал ни один зевака-пешеход. Уверен, что я поставил бы новый рекорд на дистанции клуб – гараж, улучшив прежний минимум на пять минут, если бы прямо у ворот усадьбы меня не задержал Спенсер. Я приложил все усилия, чтобы элегантно его объехать, просто помахав на ходу, однако тот по неуклюжести, а возможно, и нарочно перекрыл всю дорогу своей заляпанной грязью, неопрятной на вид машиной. Пришлось затормозить. Объяснять старикану, почему именно я хочу проследовать дальше без остановок, было бы совершенно напрасным трудом. Доктор испытывает стойкое отвращение к быстрой езде, когда речь идет о других, хотя сам иногда передвигается с рискованной скоростью. Вспомнить хотя бы, как он опрометью ринулся на помощь тетке, узнав, что она свалилась в кустарник на дне Лощины. Естественное стремление человека улучшить результат в личном зачете ему тоже недоступно. Понятие спортивного триумфа у него ассоциируется только с упражнениями атлетического свойства; лучше всего, если с элементами избиения соперника. Как бы там ни было, вот он стоит теперь передо мной со своей вечной грубовато-добродушной сердечной улыбкой на лице, с неизменным шумом посасывая свою дурацкую трубку, однако вид имеет почему-то необычайно торжественный.

– Какая удача, Эдвард, что я издалека заприметил вашу машину! Хочу поговорить с вами прежде, чем вы пройдете к вашей тете.

– Вот как?!

Он навалился всем телом на борт «Ла-Жуаёз» как раз со стороны низко посаженного водительского сиденья, и мне пришлось буквально руками разводить тучи табачного дыма.

– Ваша тетя, Эдвард, находится в необычайно нервозном состоянии. Говоря прямо и откровенно, она беспокоится о чем-то, чего я решительно не понимаю. Видимо, автомобильная катастрофа потрясла ее – и сильно потрясла, гораздо сильнее, чем казалось сразу после происшествия. Сама авария, а также ваше личное отношение к ней, Эдвард, ваше поведение в той ситуации – все это оказалось для нее страшным ударом. Не будет преувеличением сказать, что ныне она представляет собой комок оголенных нервов.

– Мой дорогой доктор, – прервал я его наконец, – при всем уважении к вам, что за вздор? Я за всю свою жизнь не встречал более уравновешенной и собранной особы, чем моя тетя. Если о какой-нибудь женщине можно сказать, что она вообще не знает, что такое нервы, так это о ней.

– Вы правы, если иметь в виду ее обычное состояние. Однако, если бы вы хоть немного разбирались в медицине, Эдвард, то поняли бы: в настоящий момент мисс Пауэлл сама не своя. Это вовсе не вздор, Эдвард, и вы сами хорошо это знаете, хотя уважение к старшим никогда не относилось к числу ваших добродетелей.

Я пожал плечами и не стал спорить.

– Как угодно. Посмотрим, что можно сделать. Но почему вы возлагаете на меня ответственность за ее состояние – не представляю. Знаете ли, другим людям с тетей тоже приходилось довольно трудно в последнее время. И полагаю, дело тут не в нервах, а в скверном характере – она всегда сердится, когда не может во всем настоять на своем. У многих пожилых людей появляется такая черта, вы не находите?

По крайней мере, я хоть как-то парировал странные замечания Спенсера, да еще высказанные таким покровительственным тоном. Не представляю, почему считается, что к старикам надо относиться с уважением просто потому, что они старики? Уважать их следует, если они заслуживают уважения! Однако голос Спенсера снова загудел над моим ухом:

– Не знаю, как вы можете таким образом отзываться о своей тете, Эдвард. Но поскольку я считаю, что в вас все же есть что-то хорошее…

– Сердечно благодарю, – опять сумел вставить я.

– Так вот, поскольку я так считаю, у меня к вам две просьбы. Вспомните, Эдвард, обо всем, что тетя для вас сделала, и подумайте: разве не в вашей власти освободить ее от материальных забот по вашему содержанию и от душевных забот по присмотру за вами? Не следует ли вам покинуть ее дом и самому начать зарабатывать себе на жизнь? Признаюсь честно, не знаю, каким образом вы могли бы это сделать, но, несомненно, у вас хватит мозгов, чтобы заняться чем-то иным, кроме бессмысленного безделья в Бринмауре. Простите, я бы не хотел показаться резким, и во всем этом нет вашей вины. Тете следовало давно указать вам на все это, но она никогда не стала бы этого делать, хотя я знаю, что ей часто советовали поступить именно так. (Несложно угадать, кто советовал, – ты, настырный грубиян, вечно лезущий не в свое дело.) Но теперь, когда все высказано вам в открытую, не считаете ли вы нужным хорошенько это обдумать?

Разумеется, подобные глупости мне и в голову не придет хорошенько обдумывать. Душевные заботы по присмотру за мной – ха-ха! Однако же, пока чертов дуралей извергал из себя столь радикальные речи, мыслительный процесс в моей голове действительно резко ускорился. Сейчас очень и очень неподходящий момент, чтобы пробуждать чьи-либо подозрения касательно моих чувств к тетке. Особенно – подозрения ее лечащего врача. Ответ мягкий, смиренный – как раз то, что могло бы избавить меня в настоящий момент от всяких arriere pensees^[44]. Несколько секунд я молчал, напряженно размышляя. Затем заговорил очень медленно, словно бы взвешивая слова, а на самом деле – чтобы они поглубже увязли в сознании старого олуха:

– Да… Конечно… Я так и поступлю. В сущности, знаете ли, я часто думал об этом. Проводить здесь время в бессмысленном, как вы выразились, безделье – несколько скучно. Мне приходило в голову, что хорошо было бы поселиться где-нибудь еще, но, сами понимаете, тетя Милдред так беззаветно привязана к усадьбе, что предлагать ей переезд немыслимо. – Тут я опять вступил на скользкую почву. Сама подобная мысль – это всякий бы заметил – показалась Спенсеру кощунственной. – Но существуют, понимаете ли, объективные трудности. Невозможно получить работу – по крайней мере такую, какая стоила бы того, чтобы работать, – без соответствующей подготовки. А я, знаете ли, ничему конкретному не учился. Разве стоит как-то попробовать себя на литературном поприще? И еще, что касается обучения: честно говоря, до сих пор не могу остановиться на чем-то, что влекло бы меня по-настоящему. А если бы такое дело нашлось, то на время овладения им – вдали от дома – мне потребовалось бы бо́льшее содержание, чем теперь.