Другая машинистка - Сюзанна Ринделл

Повернув ключ в замке и толкнув дверь, я с изумлением обнаружила, что Одалия и вправду уже дома. На самом-то деле я вовсе на это не рассчитывала. Она облачилась в халат из нескольких слоев просвечивающей синей, как сапфир, материи и вытянулась гибким кошачьим телом на изумрудно-белом полосатом диване. Дневная жара все еще не покинула апартаменты, и Одалия распахнула окна, чтобы впустить ночной воздух. Прозрачные белые занавески, обвисшие в нише окна, дополняли образ кошачьего хищного изящества, приподнимаясь с порывами ветра и резко опадая – так мотает хвостом рассерженная кошка. На фоне чернильно-черного неба, набухавшего в окнах за ее спиной, Одалия казалась особенно яркой и живой, когда вот так раскинулась на диване, в гармонии ювелирных тонов.

Она читала журнал и угощалась вишней в шоколаде, вынимая конфеты из обтянутой шелком коробочки. У Одалии была своеобразная манера поедать сладости, не чета методу Хелен. Та лопала грошовые леденцы виновато, исподтишка, словно белка-параноик, которая торопится упрятать в свое нутро добычу, покуда не отняла хищная птица или зверь покрупнее. Одалия, напротив, потребляла шоколад медленно и небрежно. Иногда она рассеянно клала конфеты в рот, рука с лакомством замирала на полпути, взгляд не следил за ней, полностью сосредоточившись на рекламе парижских шляпок. А порой Одалия всю себя вкладывала в процесс наслаждения, не стеснялась причмокивать и охать вслух, если что-то показалось ей особенно вкусным. Хелен превыше всего ценила саму конфету, а для Одалии главной драгоценностью была не конфета, но собственное удовольствие. Возможно, так сказывался непреодолимый сословный разрыв, но в этом я еще не научилась разбираться. Хелен жадничала, берегла каждую конфетку, их у нее было наперечет, а Одалия могла позволить себе и щедрость, и даже капельку расточительности. За те месяцы, что мы жили вместе, я повытаскивала у нее из-под кровати немало недоеденных коробок – повздыхала над ними и выбросила в мусорную корзину, ведь они в забвении покрылись зеленовато-бледным пушком плесени.

– О! – только и произнесла Одалия при виде нас.

Я сразу поняла, как она ошеломлена появлением в холле ее апартаментов мужчины, – в особенности, конечно, потому, что это лейтенант-детектив, но, мне кажется, она бы удивилась, с кем бы я ни пришла. Прежде я не приводила в наш номер джентльменов и сейчас еще ежилась от унижения, пережитого, пока мы проходили через вестибюль: отельная прислуга поднимала брови и усмехалась, глядя, как мы направляемся к лифту. Вопреки моим неустанным протестам лейтенант-детектив настоял на том, чтобы проводить меня до самого номера, и теперь торчал в коридоре и заглядывал в гостиную, слегка приоткрыв рот. Мне показалось, он еще не отошел от нашего путешествия по отелю и никак не мог расшифровать роскошный вестибюль, золоченые лифты, апартаменты, декорированные по последнему слову моды. Одалия глядела на меня с упреком: допустив лейтенанта-детектива сопровождать меня, я нарушила обещание сохранять в тайне сведения о том, где и как она живет. Очевидно, такому событию Одалия отнюдь не обрадовалась. Ее черты окаменели в гневе, но она тут же овладела собой, и лицо вновь оттаяло до спокойной приветливости. Она гибко поднялась нам навстречу:

– Кого я вижу! Лейтенант-детектив, проходите, будьте как дома.

– Не стоит. Я только проводил Роуз.

– Глупости. Пришли – оставайтесь, посидите с нами.

Лейтенант-детектив, словно пьяный, качнулся вперед; Одалия подхватила его под руку и усадила на тот самый диван, где минуту назад нежилась сама. Судя по всему, эта мысль не давала лейтенанту-детективу покоя: он чинно подвинулся на самый край, чуть не соскользнув с туго обтянутых тканью подушек. Одалия присматривалась к нему, губы ее непроизвольно кривились. Мне была знакома эта гримаса: Одалия прикидывала, как овладеть ситуацией. Я знала, что она не успокоится, пока не вырвет у лейтенанта-детектива обещания, пусть не произнесенного вслух, сохранить ее секрет, а чтобы этого добиться, следовало для начала раскусить этого человека.