Подарок Мэрилин Монро - Ольга Тарасевич

В ту же секунду на крыльце показалась миссис Мэй, с безмятежной улыбкой, которой она встречала всех своих пациентов. Чмокнув Мэрилин в щеку, она посторонилась, давая актрисе возможность пройти внутрь.

– Черт побери, неужели у этой крошки тоже проблемы с мозгами?! – пробормотал Гарри, не в силах отвести взгляд от закрывшейся двери. – Или она дружит с хозяйкой и заехала выпить чашку кофе? Не может же такая красотка быть сумасшедшей!

Внезапно садовник осознал, что все эти слова говорила только часть Гарри – честного, любящего свою работу, мечтающего о собственном доме.

Но есть и другая часть мистера Уильямса.

Тот Гарри не особо влюблен в горничную миссис Мэй Дженнифер. Он не очень-то радуется, когда после пары стаканчиков, пропущенных в баре, девушка соглашается отправиться в уединенное местечко, а там позволяет снять с себя трусики.

И это объясняется просто.

Мэрилин...

Она ведь всегда безумно нравилась! Она будоражила кровь, заставляла сердце биться быстрее. Любовь—не любовь, но покувыркаться в постели с такой красоткой хотелось больше всего на свете.

Только вот Мэрилин была далеко, она казалась недоступной. А Дженнифер находилась рядом. Впрочем, теперь...

В следующую секунду Гарри уже быстрым шагом направился к кустам гортензии и магнолии, росшим у кабинета доктора Мэй. Конечно же, окно в такой жаркий день было распахнуто настежь.

– Барбара, послушайте, я не могу работать! Я не хочу никого видеть. Я потеряла ребенка, а это никого не волнует, – срывающимся голосом говорила Мэрилин.

Невероятно – она даже хлюпала носиком! Как самая обычная девчонка!

Доктор Мэй сочувственно вздохнула:

– Конечно, дорогая, я понимаю: все это очень, очень тяжело.

– Да! Вы должны были приехать ко мне только через два дня, но я не могу ждать так долго, потому...

Миссис Мэй перебила актрису:

– Вы правильно сделали, что пришли. Присаживайтесь в это кресло. Так удобно? Хорошо. Конечно же, мы обязательно обсудим все, что связано с потерей ребенка. Но это будет позже. А теперь я хочу поговорить с одной маленькой девочкой. Ты здесь, Норма Джин?

– Барбара, это обязательно? Я ведь уже часто рассказывала вам о своем детстве. Сколько можно, одно и то же, одно и то же! Теперь я хочу поговорить о ребенке! Представляете, Артур[3]говорит, что я сама во всем виновата – не прекращала пить таблетки. Но я не могу без них ни спать, ни работать. А он так жесток ко мне. Артур во всем винит меня!

– Мы это обсудим позже. Я ведь уже объясняла: важно начинать любой сеанс психоанализа с воспоминаний о детстве. Там не только корень всех наших проблем, но и силы, при помощи которых можно преодолеть все трудности. Итак, ты здесь, Норма Джин?[4]

– Да. Да... Норма Джин здесь...

... Потом Грейс[5]рассказывала: в дом Иды Болендер, занимавшейся воспитанием приемных детей за государственное пособие от штата, мать передала свою дочь, когда той было всего две недели. Иду присмотрела бабушка; такая же сумасшедшая, как и Глэдис[6], она, как ни странно, понимала: ребенка должен воспитывать тот, у кого нет проблем с рассудком.

И все-таки Ида, в мешковатом длинном темном платье и вечном чепце, скрывающем криво постриженные волосы, появляется в памяти позже.

Самое первое воспоминание – искаженное яростью лицо бабушки. Ее болезнь обострилась. Бабушка пробралась в дом Иды, подошла к кроватке и пытается душить внучку подушкой. Как больно! Не хватает воздуха! Пылают пугающей яростью темно-синие глаза на красивом бледном лице...

Потом – как продолжение кошмара – такие же огромные глаза, и красивое лицо, хотя и более молодое, без морщинок.

«Я – твоя мать! Ты будешь жить со мной!» – выкрикивает женщина.

От ее нервного голоса и брызжущей в лицо слюны страшно. А еще она размахивает ножом.

Можно не сомневаться: именно Ида спасала от бабушки и мамы, которые при обострении болезни окончательно переставали что-либо соображать, являлись в дом Болендеров и устраивали скандалы. Однако в памяти первая приемная мать появляется намного позже.

Норме Джин исполняется три годика. Женщина со строгим взглядом протягивает ей пирог с небольшими горящими свечами и фальшиво напевает: «С днем рождения!»

«Спасибо, мама!» – лепечет девочка.

И сразу получает пощечину. Нет, не в прямом смысле слова; руку на детей Ида Болендер никогда не поднимала. Только есть фразы, которые ранят сильнее удара.

«Норма Джин... ты должна знать... я очень люблю тебя, но я не твоя родная мама...»

Отличный подарок на день рождения крохи.

Нет, Ида не была жестокой. Просто всегда старалась называть вещи своими именами. И никогда не позволяла обращаться к себе «мама», никогда!

Задуть все огоньки на пироге от волнения не получается.

И это только начало.

У Нормы Джин не получается слишком многое: не заливаться слезами от осознания того, что родная мать – сумасшедшая, а отец и вовсе неизвестен[7]; не орать, видя, что Ида все-таки относится к родным детям лучше, чем к приемным.

Малышка Норма Джин хочет всего и сразу – новых платьев, конфет, покататься на аттракционах, сходить в кино.

Почему появляются именно такие желания – понять сложно. Может, это привет от родной мамочки, которая в промежутках между лечением ни в чем себе не отказывала? По крайней мере, у Болендеров научиться ничему подобному было невозможно.

«Я никогда не стану пить вино и курить и всю жизнь буду молиться Господу Богу нашему», – повторяют все дети Иды Болендер с самого раннего утра. И это только первая молитва, а всего их – три, перед каждой трапезой. В этой семье принято ходить в церковь, а не в кино. Здесь в почете готовка благотворительных обедов, но не развлечения.

Однако и христианское терпение имеет пределы. Или просто вся набожность Иды на самом деле была лицемерием?