Дочь палача и черный монах - Оливер Петч

Куизль пробирался по отвесному склону ущелья над рекой Аммер и с тридцатиметровой высоты поглядывал на журчавший поток. По его поверхности неслись льдины, сталкивались друг с другом и образовывали причудливые нагромождения, напоминавшие палачу кривые, истоптанные лестницы. Там, на глубине, уже сгущались сумерки, скоро заметно похолодает. Солнце медленно скрывалось за верхушками деревьев и бросало на лица людей последние золотистые отсветы.

– Пора закругляться на сегодня, – проворчал за его спиной Ганс Бертхольд. – С тем же успехом можно зайцев по горам ловить.

Сын пекаря усомнился в успешном исходе чуть ли не с самого начала охоты. Остальные знатные отпрыски присоединились к нему один за другим. Каким образом они собрались на просторах шонгауских лесов отыскать шайку разбойников? И вообще, разве этим не должны заниматься солдаты и простые стражники? И хоть вначале некоторые из юнцов еще горели воодушевлением, так как надеялись, что им хоть раз доведется по-настоящему поиграть в войну, нескончаемые переходы и мороз постепенно остудили их охотничий пыл. Теперь они хотели лишь одного: вернуться домой.

Куизль прошелся взглядом по противоположному берегу в надежде заметить там что-нибудь подозрительное. Разбои и грабежи всегда были бедствием для баварских лесов, но после войны стало практически невозможно передвигаться из одного города в другой без сопровождения. Каждый год Куизль вешал на холме по несколько грабителей, некоторым из которых не исполнилось и четырнадцати лет – тщетно. Голод и жадность пересиливали страх перед палачом. Правда, нынешняя банда оказалась самой большой за многие годы. Ее главарь, Ганс Шеллер, сплотил вокруг себя около двух дюжин сообщников. Помимо бывших солдат, в ней состояли также крестьяне, чьи угодья, сараи и скот уничтожила война. Многие уводили с собой жен и детей.

– Эй, Куизль, я к тебе обращаюсь! Отпускай нас домой. Дальше можешь искать один.

Якоб презрительно оглянулся на Бертхольда.

– Проверим последнее укрытие, и можешь убираться в свою теплую кроватку. По виду ты и впрямь окоченел. Или у тебя нос от выпивки такой красный?

Ганс Бертхольд, и без того румяный, стал пунцовым.

– Не так дерзко, мясник! – крикнул он и взмахнул саблей. – Я не собираюсь выслушивать такое от подобных тебе. Просто неслыханно, что Лехнер поставил тебя во главе…

– Заткни свою наглую пасть, Бертхольд! – рявкнул Якоб Шреефогль, который все это время молча шагал рядом с палачом. – Ты сам слышал, что сказал секретарь. Куизль лучше всех знаком с этими местами. Потому он и командует.

– Ганс дело говорит, Шреефогль! – подал голос Себастьян Земер, сын первого бургомистра. В облегающем камзоле с медными пуговицами, в широкополой шляпе с петушиным пером и сапогах из тонкой кожи он явно не вписывался в окружающую обстановку. Кроме того, он, похоже, до смерти замерз. Голос его дрожал, и Куизль не мог понять, было ли это от холода или подспудного страха, когда юный патриций враждебно поглядывал на палача. – Где это видано, чтобы живодер и палач командовал порядочными горожанами? Я… я… отцу пожалуюсь!

– Да-да, непременно, а теперь пошевеливайся, пока ночь не наступила.

Куизль двинулся дальше в надежде, что другие последуют за ним. Он чувствовал, как его влияние постепенно ослабевало. Людей, доверявших ему, он в этом отряде мог пересчитать по пальцам. Якоб Шреефогль, старик Видеман, которого он знал еще с войны; может быть, кузнец Георг Кронауэр и еще несколько ремесленников. Остальные шли за ним только потому, что так решил Лехнер, и потому, что они боялись палача.

Куизль тихо вздохнул. Большинство жителей не видели в палачах равных себе горожан, потому что их профессию составляли занятия, за которые никто другой браться не желал: они пытали и вешали преступников, убирали с улиц мертвых животных и грязь, готовили магические зелья и настои. Для сыновей советников одна только мысль, что один из них станет отдавать им приказы, казалась кощунственной. Куизль буквально чувствовал, как за его спиной вскипало недовольство.

Он вполголоса проклинал Лехнера, который загнал его в это положение. Может, секретарь под таким предлогом просто решил от него отделаться? Бывали палачи, над которыми народ устраивал самосуд и по гораздо менее значительному поводу. Куизль понимал, что если следующее убежище окажется пустым, то на этом охота для него закончится.

Однако, обогнув следующую пушистую ель, он понял, что в этот раз им повезло.

Из глубины ущелья тянулась тонкая струйка дыма – тонкая, но в морозном воздухе хорошо заметная. Куизль оскалился. Он знал, что этот сброд прячется где-то здесь. Когда палач планировал охоту, он понял, что шататься наугад по лесу в надежде встретить одинокого мародера не имело никакого смысла. Всю местность вокруг Шонгау составляли лесные дебри, ущелья и крутые холмы. Возделывались лишь небольшие участки в окрестностях поселений, дальше тянулись дремучие леса, бескрайние и непроходимые. Но Куизль знал эти места как никто другой. В поисках целебных и ядовитых трав он за последние годы облазил леса на многие мили вокруг и знал все развалины, каждую нору, каждое укрытие. Сегодня они уже обыскали три возможных убежища, и с четвертым им наконец повезло. Якоб с самого начала предполагал, что они найдут что-нибудь здесь, у Шлейерских водопадов.