Звезды-свидетели. Витамин любви - Анна Данилова

Он уже начал привыкать к этим ночным пробуждениям. Бессонница подкрадывалась к нему под утро, в четыре часа, когда его мозг, вероятно, успевал немного отдохнуть от напряженной дневной работы, и требовала к себе внимания.

Герман просыпался, понимал, что недоспал, надевал халат и шел в кухню, поил свою бессонницу крепким кофе, разве что не разговаривал с ней.

Он, как и прежде, жил один, в своей московской квартире. Много работал, написал уже практически всю основную музыку к фильму, читал и перечитывал Бунина, чтобы прочувствовать его и даже представить себе, что он и есть сам Бунин, подолгу спал и мало ел.

Изредка ему звонил Коровин, говорил, что не переставая слушает его сочинения и очень доволен тем, что поручил написать музыку к «Митиной любви» именно Герману, и все, кто успел услышать отрывки, просто потрясены красотой мелодий.

– Люди будут рыдать, Гера, вот увидишь. Нас ждет неслыханный успех!

Герману же, в свою очередь, удалось побывать несколько раз на съемочной площадке и увидеть актрису, игравшую главную героиню, Катю. Актер, исполнявший роль Мити, его как-то мало интересовал. Герман сгорал от любопытства, когда в первый раз ехал на студию, чтобы познакомиться с молодой начинающей актрисой, Сонечкой Фирсовой, игравшей Катюшу. Ему было важно понять, насколько образ, созданный Соней, совпадет с образом, возникавшим в его собственном воображении при чтении повести. И Герман был приятно поражен, когда увидел Соню.

– Ну что, Гера, точное попадание? – шепнул ему на ухо неожиданно приехавший на съемку Рубин. – Красотка! И такая юная, согласись! И, одновременно, маленькая женщина. И все в ней так гармонично, что просто хочется ее схватить, смять, растерзать, зацеловать!

– Дурак ты, Рубин, – отмахнулся от него Герман. – У тебя в голове только одно.

– Хорошо, что не все такие, как я, – тихонько засмеялся Лева. – Что есть и такие, как ты – истинные ценители женской красоты, певцы платонической любви! Ха-ха-ха! Ладно, старик, не обижайся. Главным все равно в этом фильме будет твоя музыка. И фильм этот запомнят именно по твоим мелодиям. Знаешь, я постоянно их напеваю. Я так рад, так рад, что ты взял себя в руки и так великолепно поработал. А уж Коровин-то как счастлив!

Но Рубин или Коровин звонили ему в нормальные, человеческие часы, а сам Герман, подчас измаявшись бессонницей или страхами, с которыми он так и не научился дружить, звонил Рубину в те минуты, когда он не мог совладать с собой. А это накатывало на него и глубокой ночью, и под утро, когда людей будить вообще запрещено, если, конечно, ты не хочешь испортить с ними отношений.

Рубин, понимая страдания друга, всегда выслушивал Германа, давал ему выговориться и успокаивал его, как мог.

– Лева, прошу тебя, – умолял его Герман, обливаясь потом, – расскажи, как все было! Я позвонил тебе, сказал, что она застрелилась, а что было потом? Расскажи во всех подробностях, прошу тебя!

И Лева рассказывал по сто раз одно и то же, отвечал на вопросы, а Герман, зажмурившись, вспоминал тот ужасный вечер и всякий раз при этом воспоминании испытывал ужасный холод и сожалел о том, что он сделал. Он не имел права заставлять ее идти в носках по снегу, не имел права обвинять ее в том, в чем и сам до конца не разобрался. Уж если он сам так разволновался, вспоминая о смерти Димы, то как, должно быть, страдала она, узнав, какой жуткий он избрал для себя способ уйти! К тому же Герман, не имея достаточных доказательств, обвинил в смерти друга именно ее, Лену Исаеву. Разозлился на нее за то, что она так долго морочила ему голову этими якобы совершенными ею убийствами, пугала его, выводила из себя.

– Гера, забудь и постарайся уснуть, – говорил сонным голосом Рубин. – Жизнь продолжается, понимаешь? И ты уже ничего не исправишь. Главное, что ты пишешь музыку и у тебя все получается. Ты в прекрасной творческой форме! И, в сущности, здоров. Пройдет какое-то время, и ты будешь вспоминать об этом нелегком для тебя периоде все реже и реже. Потом ты встретишь нормальную женщину, влюбишься, и жизнь заиграет для тебя новыми красками.

И пусть Лева говорил дежурные фразы, все равно Герману это было нужно и важно – услышать его и в который уже раз поблагодарить Рубина за то, что друг его выслушал, уделил ему внимание.

Он нисколько не сожалел о том, что продал Льву дом. Потому что знал – сто́ит ему туда вернуться, как воспоминания обступят его и не дадут ему жить там спокойно. Прошлое необратимо.

Однажды, в июле, через полгода после событий, связанных с появлением в его жизни Лены Исаевой, он не проснулся еще до рассвета, как это бывало. Он спал долгим и спокойным сном и пробудился лишь в десять утра! Бодрый, полный сил. И понял: страхи оставили его, все у него хорошо, работа над фильмом закончена, он готов отправиться на отдых куда-нибудь в сказочную страну, и вообще – жизнь прекрасна! Это было чудесное ощущение собственной значимости и полноты душевных и физических сил. Он был счастлив, и предстоящий день обещал быть прекрасным!

Он встал, принял душ, позавтракал, оделся и вышел побродить по Москве. Купил новые джинсы, две летние тонкие рубашки, туалетную воду, потом заехал в знакомую турфирму, где, листая рекламные проспекты, размечтался о поездке в Париж. Потом «отправился» в Италию, оттуда – в Хорватию. Словом, напутешествовавшись вдоволь по проспектам, Герман вдруг понял, что неплохо было бы взять с собой какую-нибудь красивую девушку. Из бывших. Из проверенных. Которая не станет после поездки претендовать на его свободу или шантажировать его своей мнимой беременностью. Но, перебрав в уме всех своих знакомых девушек и полистав записную книжку, он осознал, что никого из своих прежних знакомых он видеть не хочет. И уж конечно, не собирается никого из них везти с собой за границу.

Разве что Лену Исаеву. Когда выяснилось, что она все же не застрелилась – у нее не хватило духу, – и Рубин застал ее в курятнике, замерзшую, но живую, и отвез к какому-то другу на дачу (где она, возможно, и проживает до сих пор, прячась от самой себя), Герман был твердо уверен: после того, как он заставил ее так сильно промерзнуть, они квиты, но и виноваты друг перед другом приблизительно одинаково (если, конечно, вообще можно точно вычислить степень чьей-то вины). Но, главное, она не будет напрягать его так, как его бывшие любовницы. За те дни, что они прожили под одной крышей, Герман успел привыкнуть к ней и даже начал испытывать по отношению к ней некое приятное дружеское чувство. Вернее, это сейчас, через полгода, он именно так охарактеризовал бы свои чувства к ней. А что она испытывает по отношению к нему – он не знал, просто не мог об этом знать. Но ему вдруг так захотелось ее увидеть, что он решил позвонить Рубину и спросить, где нынче обретается Лена.

Он подумал о том, что уж Рубин-то, влюбленный в Лену, наверняка не упустил ее за все это время из виду, при этом Лев был так терпелив и снисходителен к нему все эти полгода… Сопоставив все эти факты, в том числе и тот, что Лева выкупил у Германа лесной дом, он вдруг понял, где находится Лена Исаева. Непонятно только, почему Герман не догадался об этом раньше!