Эликсир князя Собакина - Ольга Лукас

— Любовь у них была. Спи, тебе говорят!

— Ну, сплю, сплю. Только ты не уходи никуда. Мне еще много-много чего надо у тебя спросить.

И она закрыла глаза.

— Смотри-ка, как она тебя любит, — насмешливо заметила княжна.

— Но-но, не ревновать мне тут! — погрозил пальцем Паша. — Я — солнце русской поэзии. А солнце светит для всех.

— Я уступаю, ей нужнее, бедняжке, — снисходительно произнесла Вера.

— Стоп, а меня кто-нибудь спросил? — задергался Живой.

— Вы там чего хотите, конечно, делайте, хоть детей, — грубо вмешался Бабст. — Меня это никаким боком не касается. Только у меня уже все готово.

— Менделеевка с патиной?! — воскликнула Вера.

— Антифриз со спецэффектами? — подскочил Живой.

— Оно, — кивнул Бабст. — В смысле, она. В смысле, он. В общем, раствор.

— Так. Ты сейчас же дашь мне попробовать! — решительно шагнула к нему княжна. — Я — химик, и я готова приносить собой такую жертву!

— И мне дозу нацеди, да? — бросился за ней Паша. — Я об этом кандидатскую на форум торчков напишу!

— А ну тихо! — шикнул на них Бабст. — Я его приготовил, я его и выпью. Эксперименты будут проводиться только на мне. У меня организм луженый, закален многими годами опытов, а вы от этого дела можете лыжи склеить.

С этими словами он перекрестился и, закрыв глаза, выпил залпом всю мензурку.

Все замерли, уставившись на него. Последствия эксперимента были совершенно непредсказуемы, и Вера от волнения даже схватила Живого за руку.

Поначалу Бабст вел себя спокойно. Он погулял по комнате, потом остановился у манекена и потрогал пальцем золотое шитье на царском кафтане. Подошел к зеркалу. Приосанился, подкрутил усы, встал боком. Поморщился.

— Ну, что, автор-исполнитель, нравишься ты себе? — поинтересовался Живой. — Словечко-то хоть скажи. Как ощущения?

Бабст, казалось, не слышал вопроса. Он вглядывался в собственное отражение, теребя бороду — но не поглаживал ее, как обычно делают бородачи, а взъерошивал сильными движениями снизу вверх. Угол рта у него конвульсивно подергивался.

— Костя! — окликнула его княжна. — Если тебе очень плохо, то ты скажи, мы вызовем амбуланс.

Но даже ее голос не вывел Бабста из транса. Он снова подошел к манекену, снял с него петровский кафтан и напялил его на себя поверх футболки.

— Ты что, у памятника поработать решил? — удивился Живой.

Бабст не отвечал: он тщательно застегивал пуговицы. Потом принялся натягивать царские ботфорты. Они налезали с трудом.

— Толстоват ты для этой роли, — заметил Паша. — Может, тебе лучше лошадь сыграть? Или вот что! Верочка, давай мы в Катькином саду у твоего памятника встанем, а Костик кого-нибудь из твоих любовников изобразит. Там есть один такой упитанный, не помню, как его зовут...

— Заткнись! — цыкнула на него Мурка.

Бабст вернулся к зеркалу и оглядел себя еще раз. Костюм сидел на нем вкривь и вкось. Из-за бороды главный хранитель музея выглядел не Петром, а каким-то самозванцем из казаков — может быть, самим Пугачевым.

Костя протянул руку и взял с трюмо портновские ножницы.

— Эй! Эй! — успел вскрикнуть Живой.

Но было поздно. Бабст одним движением отхватил половину бороды, радостно улыбнулся своему новому отражению и тут же начал состригать оставшееся.

— Эй, эй, ты с ума-то не сходи! — прыгал вокруг Живой, не решаясь схватить его за руку. — Пошутил я насчет любовника! Верочка меня любит. Ну что ты делаешь-то, дурак? Ну и приход...

Бабст не обращал на него никакого внимания. Он достриг бороду до мелких клочков и полюбовался собой сначала анфас, а потом в профиль. Лицо у него оказалось круглое и немного кошачье. Усы он оставил, и они торчали теперь по-гусарски лихо.

Тут Живой решился: ухватил ненормального за руку и вырвал ножницы. Этот поступок оказался роковым: Бабст вышел из транса и вступил в контакт с внешним миром.

Он медленно, как памятник в страшном сне, повернулся и посмотрел вниз.

Перед ним стоял маленький кудрявый человечек с бакенбардами во все щеки, одетый в нелепый фрак.

— Ты зачем, обезьяна, бороду на щеках отпустил? — тихо спросил Бабст.

Паша разинул рот. Ножницы, жалобно звякнув, упали на пол.

Бабст шагнул вперед и ухватил Живого за бакенбарды.

— Указ мой не для тебя писан?! — громовым голосом гаркнул он.

— Да ты что, опух? — завизжал Живой, пытаясь вырваться.

— Ой, Паша, он же в Петра превратился! — догадалась наконец княжна. — В настоящего Петра! Беги! Спасайся!

И она картинно упала в обморок на свободную кровать. Вопрос, в чем состоит действие напитка, был все еще не до конца ясен, и Мурка решила пока не вмешиваться в события. Устроившись поудобнее на подушке, она чуть-чуть приоткрыла пушистые ресницы и стала наблюдать за экспериментом.

Бакенбарды оказались приклеены действительно крепко. Царь крутил их в разные стороны, причиняя супостату адские муки, но оторвать никак не мог.

— Ты... мне... голову... отвинтишь... — завывал Паша. — Пусти, дурак... я же... Пушкин...

Услышав это, Бабст остановился и выпустил из рук романтическую растительность. Лицо его в одно мгновение налилось кровью.

— Ах, Пушкин?! — взревел он. — Медный лоб у меня? С Мазепой любовь? Ну, держись!

Он оглянулся, ища что-нибудь тяжелое. В углу комнаты стояла настоящая бейсбольная бита, которую Жозефина держала на случай, если понадобится принудить соседа к миру. Царь ринулся к дубине.

Живой, взвизгнув, как раненый заяц, перескочил через кресло и загородился столом. Бабст, почти профессионально держа биту двумя руками, стал медленно обходить препятствие. Паша заметался в поисках спасения — и вдруг лихо, ласточкой, сиганул прямо в кровать, где похрапывала Жозефина Павловна.

Пробуждение учительницы русского языка и литературы было мгновенным и крайне неприятным для всех сторон конфликта. Живой тут же схлопотал оглушительную оплеуху и, подвывая, покатился дальше по широкой кровати. Бабст, уже подступивший вплотную, получил еще более ощутимый удар: этой ночью Жозефина Павловна уснула в туфлях-лодочках.

Петр Великий выронил дубину и схватился за пах.

— Насильники! — орала еще не совсем проснувшаяся Жозефина.

Вдруг она осеклась, внимательно посмотрела на насильника и произнесла упавшим голосом:

— Опять Петр Алексеевич... Другой теперь. Толстый... Значит, я и вправду допилась...

Она взялась за голову, перевернулась на другой бок, но сразу же вскочила, наткнувшись на что-то твердое. Тут она увидела, что в угол кровати забился совершенно затравленный Пушкин. У него уже заплывал левый глаз.