Криминальный гамбит - Евгений Сартинов

— Как Астафьев вообще вышел на него?

— Обходили квартиры с участковыми, искали этих беглецов. В одной из квартир он и увидел куртку. Парень, дурак, выбросил ее в мусорное ведро, а мать подобрала, начала штопать. Случайность.

— Да, такое бывает. Но редко.

— В этой квартире Медведкин, я думаю, больше не появится, — продолжал Касьянов. — Он позвонил и сказал, что дома будет не скоро.

— Установили, откуда был звонок?

— Из таксофона.

— Что Орлова, как себя чувствует?

— Идет на поправку.

Мамонов с изумлением, словно не веря своим глазам, посмотрел на капитана:

— Но два дня назад врачи клятвенно меня уверяли, что она чуть ли не одной ногой в могиле?

— Да, но теперь она оттуда выкарабкалась. В сознание пришла, но ничего не помнит… Пока… А вспомнить может в любой момент.

Подполковник чуть помолчал, потом спросил:

— Водитель «Москвича» не появлялся?

— Пока нет.

— Пожалуй, сними засаду с его квартиры. Я склоняюсь к мнению, что в этой истории он ни при чем. Скорее всего, личным шмаровозом у этой компании был как раз Медведкин. Слишком часто мелькает в деле его синяя «десятка». Полдевятого оперативка, ты можешь не приходить.

— Разрешите идти?

— Да, ступай.

Оставшись один, Мамонов задумался об Астафьеве.

«А парень разошелся не на шутку. Никогда бы раньше не подумал. Что ж они так все на меня взъелись? Все-таки в угро работают одни идиоты. Догадываются ведь, поди, кому они в этом деле переходят дорогу. Любой нормальный человек отошел бы в сторону, а эти копают, назло всем, втихаря, без приказа!»

Его размышления прервал звонок мобильного телефона. Звонивший не представился, но голос, который Мамонов услышал в трубке, нельзя было спутать ни с чьим другим. Хрипловатый, с тягучими блатными интонациями, он почему-то раздражал подполковника именно по телефону, а при личных встречах не вызывал такой антипатии.

— Не хотел с тобой по трубе про это говорить, но товар кончается.

— Не понял. Как это кончается?

— Как-как, забыл, что ли?

Тут Мамонов вспомнил, что все триста граммов героина, найденного у убитого Свинореза, конфискованы отделом борьбы с незаконным оборотом наркотиков.

— А, черт, да! С этой суетой совсем замотался.

— Никак нельзя его обратно выгрести?

— Нет, на него тут же лапу ОБНОН наложил. А в этот муравейник лучше не соваться, там у меня пока своих людей нет.

— Тогда тебе надо ехать.

— Ты что, издеваешься?! Куда я уеду, когда эти трое еще где-то в бегах? Я сейчас под колпаком у генерала, он каждый день звонит. Если поймаю их, стану начальником, а нет, пришлют варяга со стороны. Тебе это тоже будет не в кон.

Надеюсь, это ты понимаешь?

— Это конечно, — согласился собеседник, но продолжал гнуть свою линию. — Все-таки надо что-то придумать. Знаешь, сколько мы потеряем? Товара в городе нет, и клиентура разбежится. Поедут в Железногорск. Прикинь, какие убытки.

— Хорошо, я подумаю.

— Ну вот и ладушки. А мы тут тоже подсуетимся, поищем этих трех дуриков.

Пока.

Положив трубку, Мамонов задумался. Бычок-СвиноРез, убив Семеновых, прихватил и громадную для Кривова партию героина, почти триста граммов.

Конечно, глупо было давать столько дури в одни руки, но последние события в городе нарушили многие отлично налаженные связи. Большую часть привозимого Мамоновым ширева Гусев отправлял в Железногорск с необъятным рынком сбыта. В Кривове оставлял меньшую часть. Наконец решившись, Мамонов поднял трубку и, услышав голос Жучихина, коротко сказал:

— Зайди после планерки.

После этого позвонил Жукову. Начальник штаба, несмотря на ранний час, был у себя.

— Васильич, зайди перед планеркой со списком отпускников, посмотрим, что там у нас.

Эта, казалось, вполне невинная фраза решила дальнейшую судьбу Астафьева.

Юрий только успел зайти в свой кабинет и включить чайник, как тут же в дверь заглянул помощник дежурного по городу и весело заявил:

— С тебя пузырь!

— С чего это? — не слишком приветливо буркнул лейтенант.

— Мамон подписал твой рапорт на отпуск. С сегодняшнего дня ты отдыхаешь, так что сдавай оружие и вали домой.

— Чего это он так расщедрился? — удивился Юрий. Рапорт на отпуск он подавал месяц назад без всякой надежды на успех. Просто подошло время очередного отпуска, и он, чтобы этот факт не забыли, отметился в канцелярии, рассчитывая на самом деле отдохнуть лишь с появлением первого легкого снежка. В сложившейся обстановке отпускать оперативника было крайне неразумно — против всех правил и инструкций. Неожиданно до лейтенанта дошел истинный глубинный замысел и. о. начальника ГОВД, и предстоящий отпуск не казался ему теперь таким желанным.

Сдав пистолет, Астафьев позвонил Колодникову:

— Андрей, это я. Тебя на планерку не вызывают?

— Нет, игнорируют.

— Ясно. А меня выгнали в отпуск.

— Когда?

— С сегодняшнего дня.

Майор помолчал, потом сказал:

— Ну что ж, поздравляю.

— Ты что, издеваешься? Как раз сейчас мне меньше всего нужен отпуск! В работу не влезешь, выгонят да еще по шее надают.

— Ладно, не дрейфь. Найдем тебе работенку по душе вдали от глаз начальства.

После планерки к Мамонову пришел Жучихин. Круглое лицо прапорщика было, как всегда, невозмутимо, но подполковник отметил: набрякшие веки превратили глаза, в совсем узкие щелочки, под ними образовались мешки. Мамонов разозлился.

«Опять вчера перебрал», — подумал он. Но читать нотации своему самому близкому подчиненному Мамонов не стал.

— Садись.

Стул жалобно скрипнул под массивной задницей прапорщика.

— Есть дело. Надо сгонять в Антоновку и обратно.

— Чего так срочно?

— Надо. В этот раз поедешь один. Я вырваться не могу. Сам знаешь, какие тут у нас дела, я под колпаком у генерала. Заедешь как всегда на комбинат, затаришься по полной программе. В Антоновке загонишь машину в автосервис, ну и… как обычно.

Прапорщик недовольно засопел, стул под ним заскрипел угрожающе. Он был в курсе всех дел шефа и знал, ЧТО ему предстоит везти кроме колбасы и первых абрикосов. Но одно дело быть просто шофером, а другое дело одному везти наркотики.

— Ладно, не волнуйся, — успокоил его подполковник. — Ты же знаешь, что все отлажено, риска никакого. Машину мою знают, тебя — тоже. Сколько раз вместе через таможню гоняли. Вечером будешь на месте, завтра вернешься сюда. Плачу вдвойне.