Дом с семью головами - Тони Бранто

– А вы присмотритесь! Прислушайтесь!

– Это прибой, дорогая, вода плещет о скалы. Вой ветра. Это игра воображения…

«Разве?» – думал Карлсен.

– Неужели вы ничего не чувствуете? – с нажимом говорила Урсула. – Эти движущиеся пятна во мгле…

– Боль моя, закройте окно, дорогая, – сказал Бульденеж, кутаясь в плед.

Женщина опустила створку окна.

И с обидой спросила:

– Вы мне не верите?

– Мы тебе верим. Как он выглядел? Весь в красном? – бодро произнёс старик.

– Может, и в красном, я не успела рассмотреть. Давайте пойдём и поймаем его!

– Боюсь, такие развлечения не по мне, – Бульденеж покачал головой и посмотрел на Карлсена. – А вы что скажете?

Адам Карлсен стоял и смотрел на картины. Два вертикальных холста висели у входа бок о бок, на каждом по нарциссу – любимому цветку мамы Карлсена. Но заинтриговало норвежца то, что бутоны смотрели в разные стороны, будто были в ссоре.

Бульденеж, дрожа от холода, кашлянул:

– Самые первые работы Ольги. Считала их неудачными. Всё этот бесовский неугомонный характер! Я ей говорил – вначале черновик. Нет, ни в какую, сразу за кисть хваталась. Хоть что говори. Ну что будешь делать! Вот только к этим двум беднягам сделала пару эскизов на бумаге. Тот, что справа, был первым. Ольге не понравился результат, и она написала второй цветок, тот, что слева, и им осталась недовольна. После этого я начал учить её срисовывать.

Урсула, всё это время увлечённая чем-то снаружи, возбуждённо произнесла:

– Вы опять пропустили! Он там! Только что мелькнул.

Мужчины прильнули к холодному стеклу и вновь никого не увидели.

Урсула рассердилась.

– Вы как хотите, а я свой подарок получу! Я поймаю его! – она схватила пальто и ринулась прочь.

– Беда с ней! – перепугался Бульденеж.

Карлсен, выбегая, сказал:

– Я за ней прослежу.

Бульденеж остался в комнате с нарциссами – ему не терпелось избавить её от лютого холода. Ещё раз проверил окно; в этот момент внизу как раз вылетела через парадные двери Урсула, вдогонку мчался Карлсен.

Старик от холода зачихал, цепной реакцией подступил кашель. Под собственное раздражённое фырканье он закинул в камин поленья. Затем взял спички, несколько листов писчей бумаги со стола и повозился с растопкой. Минут через пять, отогреваясь, довольно выдохнул.

Ещё некоторое время спустя там же, у камина, Бульденежа коснулось тревожное чувство.

Он что-то пропустил, не заметил. Что-то очень простое.

Когда это было – минуту назад или давно?

Он попытался мысленно ухватиться за что-то. Ничего не давалось.

На его бледном измождённом лице отразился ужас.

Он знал, что это было нечто серьёзное – на иное его организм так не реагировал. Его организм сам себя напугал.

Бульденеж вернулся к окну. Кажется, ветер стих.

Пожилой мужчина всматривался в ночь.

В самом ли деле Урсула кого-то видела? Если да, то кого? Обитал ли в этой снежной пустыне кто-то ещё? Не это ли пульсировало в его голове?

Он увидел, как возникли из-за угла два силуэта и поначалу перепугался. Фонарь осветил их лица – доктор Джейкобс и Джеффри Томпсон. Они вернулись в дом. Всё в порядке.

Выдох.

Старик напряг память, попытался всё воспроизвести, каждое своё действие, каждое услышанное слово, каждое сказанное им слово…

И продолжал долго глядеть в окно.

Снег уже только сыпался, ветер не выл, окно не дребезжало.

Окно. Окно. Окно. Там ли был ответ?..

5

Томпсон выглядел уставшим и взопревшим, ощущая, будто его выпотрошили и четвертовали. Он машинально лёг там, где ему сказали, и лишь смутно отдавал себе отчёт, что Майкл Джейкобс практически нёс его на своей спине до самого дома. Слабость накатывала волнами одна за другой. Его накрыли пледом.

Сердце не хотело успокаиваться и продолжало барабанить отовсюду.

Томпсон вздрогнул – к губам прижался стакан. В нос ударил запах силоса.

Он почти сделал глоток, как вдруг открыл глаза и сел. Тело протестовало.

– Что это?

– Молоко, – тихо сказал доктор. – Противоядие.

Джеффри Томпсон глотнул. В самом деле, молоко. Он с жадностью выпил всё до последней капли.

Доктор Джейкобс проверил его зрачки, пощупал пульс. И довольно кивнул:

– Отлично.

Томпсон наконец узнал гостиную. Горели бра, кто-то включил огоньки на ёлке.

Доктор прогулялся до кровавой ванны, подсветил её, озадаченно почесал затылок. Присел, аккуратно поставил у ног лампу.

Через минуту он услышал, как Томпсон вяло произнёс:

– Что со мной было?

– Тс-с, не разговаривайте.

Доктор вернулся и подкинул дров в угасавшее пламя.

– Вы испытали переживания на экзистенциальном уровне.

Он взял кочергу и поворошил в огне.

– Синестезия – любопытное явление. Раздражитель одного органа чувств вызывает отклик в другом. Вам казалось, что вы можете видеть шум волн, а голос – трогать.

Послышался глубокий судорожный вздох.

Томпсон крутил головой.

Правильно ли он понял? Он трогал голос?

Нет, он трогал её, живую.

И голос – не был голосом доктора, это был голос его матери! Он вырос там, на краю, из средоточия его мыслей, из его вины, с которой он жил. Теперь он оставил вину там, скинул в пропасть. А сам остался жить.

Господи, он ждал этого целую вечность!

6

– Здесь никого нет! – крикнул Карлсен.

Фонарь над крыльцом оставался далеко позади, его свет едва касался молодого человека.

Урсулы не было видно, только слышались её попытки догнать непонятно кого.

Минут через пять откуда-то эхом раздалось:

– Это из-за вас, вы его напугали!

– Вернёмся в дом.

Ответа не последовало.

Адам потёр ладони и громко произнёс:

– Санта-Клаус всегда пользуется дымоходом!

И уже себе под нос добавил:

– Если верить Вашингтону Ирвингу.

Тьма не отвечала, Карлсен потихоньку двинулся к дому.

За ним постепенно нарастал скрип, будто кто-то шёл с короткими остановками. Уже в хорошем освещении юноша обернулся. Урсула, упираясь, катила перед собой снежный ком. На её лице была гримаса старающейся школьницы, язык облизывал сухие губы.