Ошейник Жеводанского зверя - Екатерина Лесина

Она замолчала так же неожиданно, как заговорила, и Блохов, спеша заякорить и эту удачу, попросил:

– Скажите-ка вашу фамилию. И место работы. Возможно, с вами свяжутся.

Непременно свяжется, но потом, после того, как побывает на месте, после того, как поймет, стоит ли возиться с этим делом, а значит, и с проводницей.

Вышел он на голую бетонную плиту, посреди которой торчала лавка, изрезанная письменами, да покосившийся столб с бледным расписанием. За лавкой начиналась узкая тропинка, уходившая в серо-мглистый, недоброго вида ельник.

Не по себе стало, неуютно, будто следят за тобою, идут по пятам, мягко ступая лапами по сырой подстилке, того и гляди, догонят, ударят в спину, сбивая на сырую землю. А после, позволив перевернуться, но не позволив подняться, сядут на грудь да оскалятся: попался, охотник? Подставляй горло.

Ощущение было до того мощным, что Блохов достал пистолет. Он понимал, что глуп и нелеп, что сейчас в лесу безопасно, что тот, кто прежде шел по тропинке, выбираясь к лавке на перроне, тот не знает про Блохова. А значит, не следит. И вообще вряд ли так скоро придет на место.

Зверь. Вот именно, он, этот пока еще безымянный человек, не являлся человеком в том смысле, который вкладывали в это слово. Он другой, как и Никита, только в отличие от Блохова та инаковость ведет к смерти.

Постепенно чувство близкой опасности ослабевало, сам лес светлел: расступались ели, все больше попадалось низеньких молодых осинок с седоватой от росы корой, светлых берез, уже украсившихся сережками, да клочковатого кустарника, который недели через две распустится листвой, протянется зеленым валом вдоль тропинки. А сама тропинка подсохнет и будет пылить под ногами.

Сейчас же под ногами чавкало, а тропинка, выбравшись на опушку леса, и вовсе потерялась среди темных лужиц да распаханной сырой земли. Чуть дальше, за полем, смутно виднелись разноцветные домики, и Никита после недолгого колебания шагнул в грязь.

Когда спустя пятнадцать минут, изрядно вспотевший и по колени измазавшийся в грязи, он добрался-таки до забора, шкура моментально полыхнула зудом. Стоп. Не прямо, но вдоль, по краю кованой оградки, присматриваясь, выискивая что-то, чего нет.

И есть. Калиточка. Служебная, как пить дать. Почти незаметная, потому как вплетена в узор кованой решетки, на прочных петлях и ржавом крючке, выбить который секундное дело. Никита и выбил.

Открыл. Стал на границе, между полем и пансионатом, закрыл глаза, пытаясь представить, как это было. Тот, другой, тоже не сразу решился войти, ходил кругами, точно волк у овечьего стада, ловил запахи и звуки, примерялся, а после, приняв решение, шагнул на дорожку. Именно на дорожку, а не на клумбы – он знал, что на камне сложнее оставить след.

Он точно знал, куда идет.

Ну конечно! Жертва была предопределена. Жертва чем-то привлекла волка... чем? Где они познакомились? И как? И почему волк решился ударить именно здесь, не стал дожидаться, когда девушка покинет пансионат? Она бы шла домой по полю. На поле пусто. А за полем лес. В лесу ему было бы удобнее, ни опасности случайного свидетеля, ни необходимости торопиться. И тело можно убрать, пополнив вереницу без вести пропавших.

– Мужчина? Мужчина, что вы тут делаете?! – визг ударил по ушам, оглушая и выдергивая из плавного течения мыслей. – Сюда нельзя! Я охрану позову! Я...

– Милиция, – рявкнул Блохов, злясь на себя за то, что не сдержался, и на толстую, неряшливого вида бабу, заслонившую проход. – А вы кто?

– Милиция? Милиция... – Лицо ее менялось, теряя гнев и полнясь любопытством. – А уже ваши приходили. Уже спрашивали. Вы из-за Сенечки? Бедная она, бедная... мы все думаем, как это? Тут же леса-то пустые, городские леса, а такое горе.

– Знаете, они сказали, что это был медведь. Или лев. Или какой-то другой хищник. – Директор «Последней осени» нервно стряхнула пепел в крохотную рюмку, служившую пепельницей. – Что рядом где-то цирк-шапито стоял, что, наверное, оттуда сбежал, но вот...

Не верила она. Наверное, никто не верил этой безопасной, в общем-то, версии, и оттого сочиняли собственные, сдобренные фантазиями и псевдонаучными фактами, родом из «очевидного-невероятного». Но не Никите судить. Ему слушать. Разглядывать чуть одутловатое, строгих черт лицо директрисы. Высокий лоб, жесткий подбородок и темные усики над верхнею губой. Кокетливая родинка-мушка выглядывает из-под слоя пудры, а бледные тени собираются в морщинках век.

– Все версии должны проверяться, – обтекаемо ответил Никита. – И спасибо за чай. Так все-таки, как это случилось?

– Никак. – Окурок нырнул в стакан, зашипел, расползся под жесткими пальцами. – Я имею в виду, что свидетелей не было. О свидетелях меня уже спрашивали. Господи, ну кому она нужна? Бестолковый, но по сути добрый человек, у которого на руках муж-алкоголик да сестра-инвалид! Это... это просто уму непостижимо!

Ей не шли эмоции, они диссонировали с бесстрастным, неподвижным лицом, которое начинало походить на маску.

– Был вечер, – выдохнув, начала директриса. – Ужин. У нас заведено, что персонал питается вместе с пациентами. Из одного котла, так сказать. Это помогает избежать воровства да и является дополнительным фактором социальной защиты трудящихся.

При Союзе ее бы оценили. Доверили бы пост и трибуну, с которой можно было бы выступать с речами, убеждая народ в правом деле мировой революции. Гладко говорит, четко, информативно.

– Во избежание ситуации, когда все пациенты остались бы без присмотра, ужин проходит в несколько смен. Анастасия, Сеня, приписана к последней. К этому времени уже смеркается, но у нас фонари. Мы заботимся о наших подопечных. Обо всех.

– И что дальше?

– В тот вечер был туман. Очень густой, я еще подумала, что, возможно, стоит остаться на ночь, дороги-то здесь не ахти, а в тумане легко можно в аварию попасть.

Интересно, какая у нее машина? Иномарка, конечно, узкая, хищная, со скрытой стервозностью.

– Но я уехала. К сожалению. А с полдороги меня развернули. Сообщили. Это Циля скандал подняла, Сенечкина подопечная. Она кричала, что Сенечка не вернулась, что ее убили и... оказалась права.

– Может быть, она что-то видела?

«Видела-видела, – согласилась шкура, разливаясь зудом по рукам, – или просто знает. Спроси, Блохов, не прогадаешь».

– Помилуйте. – Директриса выбила новую сигарету. – Что она могла видеть? Она не в состоянии из дому выйти, это во-первых. А во-вторых, у Цили налицо возрастные изменения личности.

– Склероз, что ли?

– Скорее слишком бурное фантазирование, при том что для нее ее собственные фантазии являются реальными фактами, тогда как для нас с вами... – Развела руками, чуть тронув широкий ободок обручального кольца. Новенькое совсем, сияет желтизной, внушает надежду на то, что и стервы бывают счастливы.

– Но вы не станете возражать, если я с ней поговорю?