Трясина - Арнальд Индридасон

— И мне кажется, ее мама обо всем знала, — продолжила, помолчав, Ева Линд. — С самого начала. И ничегошеньки не сделала, пальцем не пошевелила. Слишком, видишь, шикарный у них дом. Слишком много машин.

— А в полицию она обратиться не хочет?

— Ну ты даешь!

— В смысле?

— Ты что! Пройти через все эти унижения ради каких-то трех месяцев условно? И это при условии, что ей поверят! Пап, ты смеешься!

— Ну и что она собирается делать?

— Вернется к своему перцу, ну, мужу. Мне кажется, она его любит.

— Ага, значит, она считает, что сама во всем виновата?

— Да она сама не знает, что и думать.

— Нет, Ева. Она же написала: «Что я наделала?» Это значит, что она берет вину на себя.

— Ну не знаю, по-моему, она от ужаса просто не понимает, что говорит. Что, согласись, неудивительно.

— Нет, ну скажите мне, и почему всегда самые счастливые люди в этом мире — мерзкие чудовища, чертовы извращенцы?! Ходят, лыбятся, словно у них совести нет, словно их внутри ничего не гложет!!!

— Не смей больше со мной так говорить, — сказала Ева Линд. — Никогда больше, обещай.

— Ты еще кому-то должна, кроме Эдди?

— Есть еще кое-кто. Но с Эдди главная проблема.

Снова зазвонил телефон. В спальне проснулась девушка из Гардабая, огляделась, вылезла из кровати.

Брать трубку или черт с ней? Идти вообще на работу или тоже черт с ней? Может, остаться с Евой? Провести день с ней, сводить ее к врачу, чтобы он поглядел, что там с эмбрионом, — да вообще, посмотрел, как она и что. Быть рядом.

Телефон не переставал звонить. Девушка вышла в коридор, не понимая, где она, крикнула, есть ли кто дома. Ева Линд крикнула, что все на кухне. Эрленд встал, поздоровался с девушкой, та не ответила. Все спали в одежде. Девушка оглядела кухню, в которой только что отбесновался ее хозяин, косо посмотрела на него.

Придется все-таки взять трубку.

— Чем пахло в квартире у Хольберга?

Эрленд ни черта не понял. Чей это вообще голос? А-а, Марион Брим.

— Чем пахло? — переспросил Эрленд.

— Да-да, не помнишь, чем пахло у него в квартире?

— Ну, чем обычно пахнет в подвалах, — сказал Эрленд. — Влажность, вонь еще какая-то. Странный запах, я его не узнал. Лошадиный навоз, может быть, или в этом роде. А что?

— Нет, это не лошадиный навоз, — ответили из трубки. — Я тут за последние дни много читаю про Северное болото. Поговорили мы еще с одним водопроводчиком, знакомым, тот меня послал к другому водопроводчику. В общем, видишь, коротаю время в беседах с водопроводчиками, в моем списке уже добрый десяток.

— А чем тебе интересны водопроводчики?

— О, это жутко интересное занятие, трубопровод прокладывать. Кстати, ты мне ничего не сказал про пальчики на фотографии.

В голосе явно слышна обида.

— Не сказал. Как-то мы не затронули эту тему.

— Ну, это не важно, остальное ты мне про Гретара и Хольберга рассказал. Гретар, конечно, знал, что Ауд — дочь Хольберга. Но может быть, Гретар знал что-то еще.

На что это Марион намекает?

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Эрленд, помолчав.

— Смотри. Он ведь жил на Северном болоте, так? А какая самая любопытная особенность у этого района?

— Понятия не имею, — признался Эрленд. Загадочно изъясняется, поди пойми, что тут к чему.

— Не удивительно, что мы до сих пор не обратили на это внимания, — ведь это настолько очевидно.

— Ну так в чем дело-то?

В трубке замолчали. Театральная пауза, не иначе.

— В названии!!! Северное болото!

— И что?

— Ну трясина там, понимаешь, трясина! Дома построены на осушенном болоте.