Крестики-нолики - Иэн Рэнкин

– Отвяжись! – повторил я, твердя про себя нараспев: это игра, всего лишь игра.

– Это не игра, уверяю тебя. Теперь не игра. Твои друзья уже раскололись. А один из них – кажется, Рив – раскололся, так сказать, в буквальном смысле. Ну ладно, ребята, бросайте его!

– Постойте…

– Приятного купания, Ребус!

Чьи-то руки схватили меня за ноги и за туловище. Во тьме мешка, насквозь продуваемый яростным ветром, я начал сознавать, что совершаю серьезную ошибку.

– Постойте…

Я почувствовал, что вишу в воздухе, в двухстах футах над уровнем моря, и чайки, пронзительно крича, требуют сбросить меня вниз.

– Постойте!

– Что, Ребус?

– Снимите хотя бы этот чертов мешок! – Доведенный до отчаяния, я уже вопил.

– Бросайте ублюдка!

И тут они выпустили меня из рук. На мгновение я будто завис в воздухе, а потом камнем полетел вниз. Я падал в пустоте, связанный, как рождественская индейка. Секунду или две я летел, крича, а потом упал на землю.

Я упал на твердую землю.

И лежал, пока вертолет не приземлился. Со всех сторон доносился смех. Вновь звучала иностранная речь. Меня приподняли и поволокли в камеру. Я был рад, что на голове у меня мешок. Благодаря ему никто не видел, что я плачу. Набегая волнами, ужас и облегчение пронизывали меня, как электрические разряды, с головы до кончиков пальцев.

За мной с шумом захлопнулась дверь. Потом я услышал за спиной какое-то шарканье. Чьи-то руки возились с узлами моих веревок. Вот мешок полетел в сторону, и через несколько секунд, привыкнув к свету, я вновь обрел зрение.

И с изумлением увидел перед собой лицо, которое показалось мне моим собственным. Еще один неожиданный поворот в игре. Потом я узнал Гордона Рива – в тот же миг он узнал меня.

– Ребус? – вымолвил он. – А мне сказали, что ты…

– Про тебя мне сказали то же самое. Ну как ты, дружище?

– Отлично. Господи, как я рад тебя видеть!

Мы обнялись, слабые, как дети, с восторгом ощущая дружескую, человеческую близость, обоняя запахи страдания и стойкости. У него в глазах были слезы.

– Это и вправду ты, – прошептал он. – Мне это не снится.

– Давай сядем, – предложил я. – Ноги почти меня не держат.

Если честно, то это он не очень твердо держался на ногах, опираясь на меня как на костыль. Он с удовольствием сел.

– Расскажи о себе, – попросил я.

– Какое-то время я поддерживал форму. – Он похлопал себя по ноге. – Делал отжимания и прочие дурацкие упражнения. Но вскоре начал валиться с ног от усталости. Меня пробовали пичкать галлюциногенами. Мне и теперь невесть что мерещится прямо наяву.

– А меня усыпили каким-то снотворным.

– Нет, не наркотики – совсем другое дело. А еще есть автоматический шланг. Меня, по-моему, раз в день обливали. Вода ледяная! И, кажется, я ни разу не успел обсохнуть.

– Как ты думаешь, сколько времени мы здесь находимся?

«Неужели я выгляжу таким же больным, как он?- думал я. – Не может этого быть!» О падении с вертолета он не упомянул. Я решил об этом помалкивать.

– Слишком долго, – ответил он. – Просто чертовски долго!

– Ты же всегда говорил, что для нас готовят нечто особенное. А я тебе не верил, прости господи!

– Я не совсем это имел в виду.

– И все же они интересуются именно нами.

– То есть?

В тот момент моя смутная догадка переросла в уверенность:

– Ну, когда наш часовой в ту ночь заглянул в палатку, у него в глазах не было удивления, а страха и подавно. По-моему, те двое знали обо всем с самого начала.

– Чего же они, собственно, от нас хотят?

Я посмотрел на него. Он сидел уткнувшись подбородком в колени.

Мы являли собой жалкое зрелище: полуживые, изможденные, покрытые нарывами, болезненными, как укусы голодных летучих мышей-вампиров. Пересохшие рты изъедены язвами. Волосы выпадают, зубы шатаются. Но силы у нас еще оставались. Одного я никак не мог понять: почему нас посадили вместе, если поодиночке мы оба были уже близки к тому, чтобы не выдержать и сломаться?

– Так чего же все таки они добиваются?

Возможно, нас пытались убаюкать ложным чувством безопасности, а потом закрутить гайки по-настоящему. Как сказано у Шекспира: «Пока мы стонем: «Вытерпеть нет силы», еще на деле в силах мы терпеть»[3]. Тогда я еще, наверно, этого не знал, но теперь знаю. Впрочем, оставим это, что сказано – то сказано.

– Не знаю, – сказал я. – Сдается мне, они нам объяснят, когда сочтут нужным.

– Тебе страшно? – вдруг спросил он. Взгляд его был устремлен на обшарпанную дверь камеры.

– Наверно, да.

– Ну, конечно, тебе чертовски страшно, Джонни. Я, например, очень боюсь. Помню, в детстве мы с ребятами шли однажды по берегу реки неподалеку от нашего района. Река вздулась. Целую неделю дождь моросил не переставая. Это было сразу после войны, и в округе было много разрушенных домов. Мы направились к верховью реки, и дошли до сточной трубы. Я играл с ребятами постарше. Не знаю почему. Они глумились надо мной во всех своих дурацких играх, но я продолжал с ними водиться. Наверно, мне нравилось играть с ребятами, которых смертельно боялись мои сверстники. И поэтому, хотя старшие обращались со мной как с последним дерьмом, благодаря им я получил возможность помыкать младшими. Понимаешь?

Я кивнул, но он на меня не смотрел.

– Труба была не очень широкая, но длинная и находилась высоко над рекой. Они сказали, что я должен первым перейти по трубе через реку. Боже, как я испугался! Черт возьми, я был так напуган, что ноги перестали меня слушаться и я застыл на полпути. А потом из моих коротких штанишек потекла по ногам моча. Они это заметили и засмеялись. Они смеялись надо мной, а я не мог убежать, не мог пошевелиться. Потом они ушли, бросив меня там.

Я вспомнил смех, который слышал, когда меня волокли прочь от вертолета.

– Ас тобой в детстве бывало когда-нибудь такое, Джонни?

– По-моему, нет.

– Тогда какого черта ты пошел в армию?

– Хотел удрать из дома. Видишь ли, мы с отцом не ладили. Он больше любил моего младшего брата. Я чувствовал себя лишним.

– У меня никогда не было брата.

– У меня тоже – в настоящем смысле слова. У меня был соперник.

Сейчас я выведу его из этого состояния.

Не смейте.

Это ничего нам не дает.

Не прерывайте его.