Офицер и шпион - Роберт Харрис

– Я вас прекрасно понимаю, – отвечаю я, думая, последует ли за этим что-нибудь. – Ко всему, что вы мне сообщили, я буду относиться с надлежащей долей скептицизма.

– Хорошо. – Фуко медлит. Он смотрит, нахмурившись, в стол, потом переводит взгляд на меня – очень прямой, ровный взгляд: солдат смотрит на солдата. – Тогда слушайте. Куэрс говорит, что немецкая разведка все еще злится из-за дела Дрейфуса.

– Они недовольны тем, что мы его разоблачили?

– Нет. Они недовольны тем, что вообще ничего про него не слышали… по крайней мере, так говорит Куэрс.

Я выдерживаю взгляд полковника. У него темные немигающие глаза.

– Значит, они, предположительно, все еще прикрывают его, – осторожно отвечаю я.

– Что? Даже в частных разговорах? – Фуко морщится и качает головой. – Нет. Я считаю, что публично человек никогда не признает такого дела, это дипломатические игры. Но зачем отрицать за закрытыми дверями в разговоре друг с другом? И уже не первый год?

– Может быть, никто в Берлине не хочет признавать, что Дрейфус шпионил на них, раз дело так плохо кончилось?

– Мы оба знаем, что так не бывает. Со слов Куэрса, кайзер лично потребовал правду от Шлиффена: «Правда ли, что императорская армия использовала этого еврея?» Шлиффен, в свою очередь, спросил у Даме, который поклялся, что ничего не знает ни о каких еврейских шпионах. По приказу Шлиффена Даме вызвал в Берлин Шварцкоппена для консультаций, – Куэрс своими глазами видел его на Тьергартен, – и Шварцкоппен утверждал, что впервые услышал имя Дрейфуса, когда прочел о нем в газете. Куэрс сказал мне, что Даме после этого посылал тайные запросы во все другие дружественные Германии разведывательные службы, чтобы узнать, не использовали ли они Дрейфуса. И опять ничего.

– И из-за этого они злятся?

– Да, конечно. Вы же знаете насколько обидчивы наши неповоротливые прусские соседи, когда их принимают за дураков. Они считают, вся эта история – какой-то вычурный французский трюк, чтобы выставить их в скверном виде перед всем миром.

– Какой абсурд!

– Безусловно. Но они в это верят… или так говорит Куэрс.

Я не отдаю себе отчета в том, что сжимаю подлокотники так, будто сижу в кресле дантиста. Приказываю себе расслабиться. Закидываю ногу на ногу, поправляю стрелочку на брюках, изображаю безразличие, которого вовсе не чувствую и которое наверняка ни на секунду не может провести Фуко – профессионального специалиста по лукавству.

– Мне кажется, – говорю я после долгой паузы, – что это дело нужно вести постепенно, и первый шаг – принять предложение Куэрса, встретиться с ним и подробнейшим образом поговорить.

– Согласен.

– А пока мы должны придержать информацию.

– А с этим я согласен еще больше.

– Как скоро вы можете вернуться в Берлин?

– Завтра утром.

– Если я вас попрошу встретиться с Куэрсом и сказать ему, что мы хотим встретиться с ним в ближайшее время?

– Конечно, как только вернусь.

– Но вот вопрос: где мы можем с ним встретиться? Я не могу оказаться на немецкой территории.

– Категорически – слишком рискованно. – Фуко погружается в размышления. – Что, если в Швейцарии?

– Швейцария вполне безопасна. Предположим, в Базеле? Там в любое время года полно гостей. Куэрс сделает вид, что он турист, и мы сможем там встретиться с ним.

– Я поговорю с Куэрсом и сообщу вам. Вы оплатите расходы? Извините, что поднимаю этот вопрос, но я знаю, что он задаст его в первую очередь.

– Вот люди, с которыми мы работаем! – улыбаюсь я. – Конечно оплатим.

Я встаю и отдаю честь. То же делает и Фуко. Мы обмениваемся рукопожатием. Больше не говорим ни слова, да в словах и нужды нет – мы оба понимаем потенциально сногсшибательные последствия того, о чем мы только что говорили.

Итак, я обнаружил по крайней мере одного шпиона. Теперь все сомнения на этот счет остались в прошлом. Майор Шарль Фердинанд Вальсен-Эстерхази – «граф Эстерхази», как он предпочитает себя называть, – ходит по улицам Руана и Парижа, играет на скачках, пьет шампанское в ночных клубах, редкую ночь не сношается с Четырехпалой Маргаритой в квартире близ Монмартра и финансирует этот убогий образ жизни, со всем достоинством уличного торговца пытаясь продать секреты своей страны иностранной державе.

Да, дело Эстерхази просто, как сама очевидность, и если не юридическая его сторона, то по крайней мере фактическая. А вот дело Дрейфуса? Тут вопрос гораздо серьезнее – вообще-то, не дело, а настоящий кошмар! – и пока я иду из министерства в статистический отдел, мысли мечутся в моей голове, мне даже приходится сделать над собой еще одно усилие, чтобы успокоиться. Я приказываю себе: «Пикар, не спеши, не прыгай через три ступеньки! Смотри на это дело бесстрастными глазами! Не выноси поспешных суждений! Придерживай информацию, пока у тебя не будет неопровержимых доказательств!»

И все же, подойдя ко входу, я кидаю задумчивый взгляд вдоль улицы Юниверсите на дом Луи Леблуа – я бы многое отдал за возможность обсудить с ним это.

Поднявшись к себе в кабинет, я нахожу послание от Девернина, он просит меня о встрече сегодня вечером – место и время те же. Из-за поездки с Буадефром я уже десять дней не видел Девернина. Я опаздываю в ресторан вокзала на четверть часа – он уже заказал стакан пива для меня и – беспрецедентный случай – для себя.

– У нас есть повод для празднования? – спрашиваю я, когда мы чокаемся.

– Не исключено.

Девернин отирает пиво с усов, достает из кармана фотографию и кладет ее на стол лицевой стороной вниз. Я ее беру, переворачиваю. Увеличительного стекла на сей раз не требуется. Резкость как на студийном портрете: Эстерхази в сером котелке выходит из ворот немецкого посольства. Я даже различаю улыбку на его лице. Он, вероятно, остановился, чтобы насладиться теплым солнышком.

– Значит, он возвращался, – говорю я. – Это важно.

– Нет, полковник, важно то, что у него в руке.

Я снова смотрю на фотографию.

– Но я ничего не вижу.

Девернин кладет на стол еще одну фотографию лицевой стороной вниз и, откинувшись на стуле, наслаждается пивом в ожидании моей реакции. На снимке фигура в четверть профиля, чуть размытая из-за движения, поворачивает с улицы в посольство. В правой руке у него что-то белое – может, конверт или пакет. Я кладу фотографии одну подле другой: на второй тоже Эстерхази – это видно по серому котелку, росту и телосложению.

– И какой промежуток времени между двумя снимками?

– Двенадцать минут.

– Он неосторожен.

– Неосторожен? Да он само бесстыдство, вот он кто! Вы должны его опасаться, полковник. Я сталкивался с такими людьми. – Девернин осторожно постукивает по фотографии пальцем. – Они способны на все.