Список убийств - Фредерик Форсайт

Дальше было долгое и томительное ожидание рейса на Сомали в транзитном зале бизнес-класса, с промежуточной остановкой в Джибути. Но ничего не поделаешь: «Турецкие авиалинии» были по-прежнему единственным авиаперевозчиком, совершающим рейсы в Могадишо.

Было всего восемь утра, а бетонка под ногами уже дышала жаром. С полсотни пассажиров тянулось к залу прилетов; на пути сомалийцы из экономкласса оттирали троицу, вышедшую из «бизнеса». Датчанин, впрочем, не спешил: все равно еще стоять в очереди на паспортный контроль.

Визы у приезжего, разумеется, не было: она покупается по прибытии (он это уже знал, поскольку бывал здесь раньше). Чиновник на контроле изучил штампики предыдущего прилета и вылета, а также сверился с «черным списком». Фамилии Йенсен в нем не значилось.

В стеклянную амбразуру окошечка датчанин сунул пятидесятидолларовую купюру.

— За визу, — буркнул он на английском. Купюру чиновник подтянул к себе и тут в паспорте обнаружил еще одну, такого же достоинства.

— А это детишкам, — пояснил датчанин.

Чиновник сосредоточенно, без улыбки кивнул и проставил визу, мельком глянул справку насчет прививки от желтой лихорадки, сложил паспорт и с кивком вернул его владельцу. Детишки — это святое, какой разговор. Благодарим за подношение. Вообще приятно иметь дело с европейцем, который знаком с правилами.

Снаружи стояли два ветхих таксомотора. Датчанин со своей небольшой сумкой залез в первый и сказал:

— Отель «Мир», пожалуйста.

Таксист направил свою чихающую легковушку к воротам огороженной зоны аэропорта, которую охраняли угандийские солдаты.

Аэропорт — центр военной базы Африканского Союза, внутренней зоны анклава Могадишо, что стоит в окружении колючей проволоки, мешков с песком и взрывостойких стен, которые снаружи патрулируют бронетранспортеры. Внутри этой крепости находится еще одна — лагерь Бэнкрофт, где живут «беленькие»: несколько сотен работников всевозможных фирм, агентств по оказанию помощи, корреспондентов-международников, а также бывших наемников, работающих теперь телохранителями у «жирных котов».

У американцев здесь своя собственная территория — можно сказать, анклав в анклаве — у дальнего конца взлетной полосы. Там заодно располагается их посольство и какие-то ангары, о содержимом которых они умалчивают, а также школа профподготовки для молодых сомалийцев, которых янки по окончании учебы рассчитывают выпустить обратно в неспокойные дебри Сомали и использовать по возможности в качестве своих агентов. Расчет, надо сказать, достаточно наивный в глазах тех, кто прожил в Сомали достаточно долго и знает, к чему приводят все эти заигрывания с воинственными местными племенами. История показывает, что ничего хорошего из этого не выходит.

Мимо окна едущей машины проплывали и другие мелкие поселки: ООН, ЕЭС, старших функционеров Африканского Союза, и даже убого-помпезное посольство Британии, в свое время с лицемерной страстью настаивавшее, что строится здесь вовсе не для шпионажа и не для содействия ЦРУ. А для чего же, спрашивается?

Оставаться на территории Бэнкрофта «датчанин» Йенсен не решался: там он, неровен час, мог повстречать какого-нибудь настоящего датчанина или всамделишного работника «Фонда помощи детям». Поэтому он направлялся в один отель за взрывоустойчивыми стенами, где белый человек также может проживать в относительной безопасности.

Такси одолело последние охраняемые ворота (опять полосатые — белые с красным — шлагбаумы, опять угандийцы) и выехало на двухкилометровый отрезок дороги до центра Могадишо. Для датчанина эта поездка была не первой; тем не менее по-прежнему изумление вызывали те горы обломков и мусора, в которые за двадцать лет гражданской войны успел превратиться этот некогда изысканный африканский город.

На одном малозаметном ответвлении машина сделала поворот. Здесь прикормленный уличный оборванец отодвинул моток колючей проволоки, за которым с тяжелым скрипом отъехала вбок створка стальных трехметровых ворот. Камер и коммуникаций не было; за происходящим кто-то наблюдал сквозь дырку изнутри.

Рассчитавшись с таксистом, Датчанин зарегистрировался и прошел в свой номер — небольшой, по-спартански обставленный, с матовыми стеклами (чтобы не разглядели даже постояльцы) и наглухо задернутыми шторами (от жары). Здесь он разделся, блаженно постоял под хилым, чуть теплым душем и, с грехом пополам помывшись, энергично растер себя полотенцем. Пошатался голышом по номеру, переоделся. В прикиде из дешевых сандалет, мятых джинсов и длинной рубахи без пуговиц он мало чем отличался от простого сомалийца. Антураж дополняли наброшенный на одно плечо рюкзачок и облегающие лицо темные очки. Руки от израильского солнца были смугловаты. Европеец в нем угадывался лишь по цвету лица и блондинистым волосам.

Датчанин знал здесь одно место, где можно взять напрокат мотороллер или мопед. Вызванное в отель «Мир» такси (уже другое) как раз туда его и доставило. Пока ехали, из рюкзачка он вынул шемаг и прикрыл им свои светлые локоны, занавесив тканью лицо, а свободный конец подоткнул под ворот рубахи. В этом не было ничего странного или подозрительного: арабские платки на улицах здесь не в диковинку. Люди часто носят их для защиты от постоянной пыли и вьющихся снопиков колючего песка.

В пункте проката Датчанин облюбовал себе рахитичный «Пьяджо» белого цвета. Прокатчик знал этого иностранца по предыдущим визитам и относился к нему приветливо: всегда стопроцентная предоплата в долларах, мопед возвращается строго вовремя и в целости, да еще и унылой возни с бумагами иностранец не любит: всегда улыбчиво машет рукой — мол, и так сойдет.

Влившись в поток из ослиных повозок, раздрызганных грузовичков и мопедов с мотороллерами, над которыми кое-где надменно возвышались неторопливые верблюды с погонщиками, Датчанин смотрелся как вполне себе сомалиец, едущий по своим делам. Поток машинно-гужевого транспорта медлительно тек по рассекающему центр Могадишо шоссе Мака-аль-Мукарама.

Проплыла мимо сияюще-белая мечеть Исбахайсига, на удивление не пострадавшая от боевых действий. Через дорогу от нее виднелось нечто прямо противоположное величавости оплота веры: лагерь беженцев Даравиша, со времени прошлого визита Датчанина никуда не переехавший и нисколько не изменившийся. Все такое же море убогих лачуг, где ютились свыше десяти тысяч голодных напуганных беженцев. Все такая же антисанитария, нехватка еды и отсутствие работы и надежды; дети здесь играли среди луж мочи. В самом деле «проклятьем заклейменные», как писал когда-то про эти земли и их обитателей Франц Фанон. А ведь Даравиша — всего один из восемнадцати подобных очагов отчаянья и нищеты на территории анклава. Западные агентства гуманитарной помощи пытались что-то делать, ну да куда там.

Датчанин глянул на свои дешевые часы. Всё по графику, без задержек. Встречи у них неизменно в полдень. Человек, к которому он приехал, должен мелькать на своем всегдашнем месте. Если его там нет (а девяносто девять процентов времени обстоит именно так), то связной как ни в чем не бывало катит мимо. Если же он там, то они обменяются условными сигналами.