Дельфийский оракул - Екатерина Лесина

Лара замолчала на полуслове, покачнулась и медленно осела на порог. Ее глаза закатились, а рот открылся, и нить слюны побежала по подбородку.

Саломея закричала, подхватила тяжелое тело, пытаясь усадить Лару на ступеньке.

Выбежавший было охранник тотчас убрался обратно, вернулся спустя минуту, сказал, что вызвал «Скорую» и та вот-вот приедет, а пока что надо положить Лару на диванчик.

Зачем людей пугать?

Он поднял тело, перетащил девицу в комнатушку с белыми стенами, скрывавшуюся за неприметной дверцей, уложил ее на софу и, прощупав пульс, покачал головой.

– Допилась, – сказал он. – Надо тетке ее сообщить. Хорошая женщина!

Анна Александровна явилась тотчас, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и обеспокоенная. Она хлопала Лару по плечам, звала ее по имени, уговаривая «вернуться» и не дурить. И лишь врач, который появился как-то незаметно и вдруг, оттеснил тетушку, велев:

– Оставьте ее в покое. И выйдите отсюда!

Врач считал пульс, заглядывал Ларисе в глаза, мял ее живот толстыми пальцами и ничего больше не говорил, только качал головой.

– В больницу ее надо, – наконец заявил он.

Анна Александровна шумно выдохнула, как показалось Саломее – с облегчением.

– Жива, – пробормотала она, смахивая невидимую слезинку. – Она ведь поправится?

– Время покажет.

И Саломея внутренним чутьем поняла – не поправится. Уйдет Лара – сегодня или завтра, тихо, во сне, не причиняя больше беспокойства дорогой своей тетушке, которая хоть и волнуется, да неясно, отчего – оттого ли, что дорогая племянница умрет, или оттого, что она выживет?

Анна Александровна уехала на машине «Скорой». И Евдокия, которая до сего момента вела себя тихо, как мышка, произнесла:

– Отмучилась. – Она широко перекрестилась, и браслеты печальным звоном сопроводили этот совсем не театральный жест.

– Глупая девчонка… как она Анечку изводила! А та все терпела, терпела. Мы же с Анечкой давно знакомы. Мамина подруга. Тебе Лара, небось, успела гадостей наговорить? – Евдокия внезапно оказалась рядом, пожалуй, чересчур даже близко. И взяла Саломею под руку, да так крепко, что захочешь – не вырвешься. – Поганка малолетняя… У Анечки, кроме нее, никого и нет. Сестрица единственная, родилась с больным сердцем, вот все вокруг нее и плясали, избаловали вконец. И чем все закончилось?

– Не знаю.

Евдокия мягко, но настойчиво уводила Саломею прочь от комнатушки охранников. Они поднялись на второй этаж, и дама с трудом преодолевала ступеньку за ступенькой.

– Спилась, дурочка! И Лара в мать пошла. Сердечко больное, а голова пустая. Придумает себе обиды и с ними носится. Анечка только слезы лила. Она ж любила ее, как собственную дочь, прости, Господи! Сил не жалела, поднимала девку. И где благодарность?! Учиться Ларка не желала. Работу тоже найти не могла. Сюда ее Анечка пристроила, так и здесь не все ладно пошло.

Это Саломея и сама чуяла. Более того, происходящее в «Оракуле» все меньше нравилось ей. А Евдокия продолжала бормотать:

– Напридумывала глупостей… и пила, безбожно пила. При больном-то сердце! Вот и расплата. Все мы под Богом ходим. Все мы волю Его творим. Но каждый – по-своему. Так чего тебе Ларка наплела?

– Ничего.

– Врешь. – Пальцы Евдокии крепче сдавили ее предплечье. – Не бойся. Уже слышали! Небось сказала, что Анечка клиентов травит? Или порчу на них наводит? Или еще что?

Только то, что руки ее в крови. И кровь эта льется на камни, а Лара, мол, никого не убивала.

– Анечка дает людям чаи травяные, и только. Там ромашечка, мелисса, чабрец… полынь или пустырник. Хорошие чаи, сама их употребляю. Нервы успокаивают и давление снижают… в травках ведь сила природная. А вреда – так и вовсе от них никакого. Ну ты же умная деточка, ты все понимаешь.