Государевы конюхи - Далия Трускиновская

— Не дури, Федосьица, — сказал он. — Что было, то прошло. И Настасью я не на блуд поведу. И Феклицу.

— А на что же?

— У тебя, гляжу, одно на уме, — и Данила повернулся к Феклице. — Выручай Христа ради. Тебе и Настасья спасибо скажет. Сдается, мы тех за хвост поймали, кто ее Юрашку погубил. А она для того ж и пришла на Москву…

Невысокая ладная девка, склонив голову набок, поглядела на него внимательно, а что разглядела на неправильном лице — Бог весть, в горнице было темновато, в светце горела лишь одна лучина, под которой стояло ведерко, и вот сейчас уголек, сорвавшись, с шипением ушел в воду.

— Повязку с жемчужным низаньем и косник с ошивкой, и чтоб ошивка та крученым золотом обнизанная…

— Не дороговато ли станет?

— А в самый раз! Твое счастье, что Авдотьицы тут нет, она-то бы у тебя и коруну с городками выманила, как у боярышни, и серьги до плеч, и ожерелье! Она на это бойка была.

— Авдотьица для Настасьи сразу бы потрудилась, ее бы упрашивать не пришлось.

Феклица улыбнулась. Ее личико под простой повязкой из холщовой ленты стало совсем круглым.

— Ты, гляжу, с девками торговаться выучился!

— Напрасно я, что ли, тогда со всей Неглинкой покумился?

— Будь по-твоему, провожу.

— Не смей! — крикнула из-за синей занавески Федосьица.

— А ты мне не указ. Настасья так сама ему сказала — со всей Неглинкой покумился, я слышала. Пойдем, куманек. Да только и обратно довези.

— Обещал же.

Тут вовсю заревел Феденька, и Данила выскочил на крыльцо.

Потом они с Феклицей добежали до сарая, Данила сел в седло, девка забралась и пристроилась сзади. Поехали потихоньку, и Феклица указывала, где свернуть.

Дальше была морока — вызвать Настасью из подклета, где вповалку ночевала скоморошья ватага. Сторож за воротами не сразу понял, о ком речь. Он знал, что хозяева пустили пожить знатного бахаря и его приятелей, но поименно всех еще не запомнил. Наконец он свистнул псов, взял их на цепь, и Настасья в одной рубахе, в накинутой на плечи однорядке, перебежала двор, встала в калитке.

Тут-то у Данилы все и вскипело!

Когда чуть ли не сутки вдвоем бродили подземными ходами — ждал подспудно от нее знака, однако как-то держался. Сейчас вот ехали с Феклицей, девка сзади прижималась к его спине, а он с самой Казани не оскоромился ни разу, — держался! Вышла Настасья в рубахе, заспанная, теплая, даже без повязки, с перекинутой на грудь косой — тут-то его и разняло!

Если бы она, такая, встречала его после дальних дорог, впускала в дом, сонным голосом говорила, что в печи-де горшок с кашей преет, позволяла по-хозяйски обнять себя, прижать, поцеловать — чего же более?

Но заманить ее в тихий домишко, приставить к печке и к корыту — невозможно так же, как кречета, государева любимца, поместить в курятник и надеяться, что он будет топтать кур, как обычный петух.

Совладав с собой, Данила вкратце растолковал, зачем Настасья среди ночи понадобилась.

— И дурак же ваш Богдашка! — воскликнула она. — Как только таких дураков земля носит! И что же вы теперь будете делать?! С клюкинского двора все, поди, тут же разбежались! Вот обалдуй! Про таких-то и сказано — рвение не по разуму! С его умишком — грязную солому из-под коней выгребать! Нашел дьяк, кому довериться! С оглоблю вырос, а ума не вынес!

У Данилы удивительным образом полегчало на душе. Настасья высказала все то, что он думал о Желваковой затее. Может, она и придумает, как все поправить?

— Ты ему все это пропой, — сказал Данила.

— И пропою! Сколько потрудились, выслеживая ту ватагу! А он разом все загубил! Да и ты хорош!

— Он — старший. Я что велено, то делаю, — хмуро отвечал Данила.

Настасья недовольно фыркнула.

— Подождите, — велела. — Оденусь, поедем разбираться.

Она ушла и вскоре вернулась, готовая в дорогу.

Бахмат был один, втроем на него не усядешься. Поэтому сперва пешком проводили Феклицу, потом Данила сел в седло, а Настасья — на конский круп.

Сторож при калитке у Боровицких ворот немало был удивлен — что тело полуживое конюхи привозят ночью, так то дело житейское, а молодую и красивую девку — то дело сомнительное. Пришлось дать алтын, и то грозился утром спросить у деда Акишева, что у молодых конюхов за проказы, и обязательно ли ночью тащить девку в самый Кремль — вон, кусты на откосе, кинь наземь рогожку да и располагайся!

Над стенами понеслось, от башни к башне, неизменное и ежечасное:

— Славен город Киев! Славен город Суздаль! Славен город Смоленск! Славен город Казань!..

Данила въехал на конюшенный двор, подождал, пока прибегут псы, обнюхают конские ноги, соскочил и позволил им убедиться: все в порядке, свои… Потом прикрикнул, когда они сунулись мордами к Настасье.

Богдаш холодной водой привел пленника в чувство. Данила с Настасьей вошли в Семейкин с Тимофеем домишко и увидели такую картину. Связанный по рукам и ногам пленник лежал на длинной лавке. В изголовье у него сидел Богдаш, в ногах — Стенька, и оба старательно глядели в разные стороны. Очевидно, уже устали лаяться.

Маленькая горница освещалась, как и у Федосьицы, одной-единственной лучиной. Свет падал на Богданово лицо. Конюх сидел ссутулившись, буйну голову повесив — и вдруг выпрямился, встал.

Настасья отодвинула вошедшего первым Данилу и шагнула вперед. Места было так мало, что еще два шага — и она оказалась бы с Богданом, как кулачные бойцы в сгрудке, тело к телу.

Данила испугался — ну как в кудри красавцу вцепится? Она ведь всю дорогу кляла Желвака последними, гнилыми и отчаянными словами. Стенька же, повернувшись, уставился на девку в некотором изумлении. У него у самого Наталья была норовиста, знал он и как вопит возмущенная Домнушка, а сколько бабьего визгу наслушался при исполнении служебных обязанностей — это и помыслить страшно. Тут не было шума, не было крика, но он ощутил: схлестнулись две силы, которым верещать незачем, они меж собой иначе разбираться будут.

— Жив-то он остался? — спросила Настасья.

— Жив, да плох, на двор вытаскивали — всего наизнанку вывернуло, — отвечал Богдаш. — Такое бывает, коли по башке крепко треснуть.

— Знаю. Данила, подвинь-ка светец.

Даниле это не понравилось — получалось так, что главные тут Богдашка и Настасья, а он — сбоку припека. Но железный светец парень переставил так, что лицо пленника стало отчетливо видно — по крайней мере, верхняя часть того лица. Подбородок был перетянут холщовой полосой, удерживавшей во рту тряпичный кляп.

— А ты кто таков? — спросила Настасья Стеньку, но отвечал Богдаш:

— Это нам Земского приказа ярыжку Степана Башмаков в помощь дал. Ярыжка на клюкинском дворе бывал и с теми налетчиками разговаривал, вроде бы знает их в лицо и поименно.