Два билета в никогда - Виктория Платова

– Благодари за это свою маман!

– Не начинай, Соня.

– Если бы ты затыкал ей рот с той же интенсивностью, что и мне…

– Соня!

Папито, как всегда пытается спасти Ма. Не дать ей перейти за грань, отделяющую благожелательного психоаналитика от обычной вздорной женщины. Которая через час уже будет жалеть о том, что наговорила.

– А твой брат? Всё делает хорошую мину при плохой игре?

– Что ты имеешь в виду?

– Взял бы да объявил: что-то пошло не так. И мы бы поддержали его по-семейному. Объяснили бы… очень деликатно, что не стоит жениться на девушке много моложе. С сомнительной репутацией… В результате прошлая жизнь разрушена да и на месте новой одни руины.

– Не нам судить.

– Ну, конечно! Другого ответа я от тебя и не ждала. Так куда она всё-таки подевалась? Виктор тебе не сказал?

– Мы не говорим о таких вещах. И встречаемся редко, ты же знаешь.

– Чудесная семья! Высокие… высокие отношения.

А здорово было бы появиться в разгар их препирательств. И вывалить всё «кверху мехом», как выражается Котовщикова. И защитить Изабо – ведь они не знают её так, как знаю я. Они не парили на Локо над трассой «Скандинавия», и не стреляли из «Кригхоффа», и не болтали обо всем на свете. И не сочиняли забойные сюжеты к фильмам, и не сидели в киношке, задрав ноги на переднее кресло, – как какой-нибудь ковбой или босс мафии.

Ма сочла бы это крайней степенью невоспитанности.

А наши отношения с Из – какими сочла бы их Ма? Та её часть, которая ответственна за психоаналитическую кушетку, наверняка посчитала бы Изабо инфантильной или чего похуже. А та, в ведении которой находится семейный бюджет и завтраки по утрам… О, ей было бы где развернуться! Изабо обманом втерлась в доверие к глубоко несовершеннолетней девочке, чтобы настроить ее против самых близких людей – родителей. Поселить в душе нетерпимость и нигилизм. Эти прихваты как раз в растлевающем духе семейки Новиковых: перессорить всех со всеми, наговорить гадостей, сочинить подлость. И после всего – аккуратно прикрыть за собой входную дверь, ухмыляясь.

А ещё, а ещё!.. Изабо могла научить Анечко-деточко дурному, у меня как раз самый подходящий возраст для этого. Дурное – это сквернословить, пить пиво и сомнительные энергетики (вряд ли воображение Ма готово к большему); ну и наркота с грибами – страшный сон Ма.

Они не узнают.

Так легче для всех, так правильнее. Потому что когда на поверхность всплывают вещи, от которых всем хотелось бы держаться подальше, – это не очень-то приятно.

Одна из таких неприятных историй происходит на второй год отсутствия Изабо, в день рождения Ба, которое приходится на первое января. В дате нет ничего удивительного. Ведь вся суть Ба как раз и состоит в том, чтобы вечно портить окружающим не только жизнь, но и праздники.

Присутствие всех членов семьи обязательно – такие правила существуют столько, сколько я себя помню.

Папито, наверное, может сказать о себе то же самое.

Из-за этого кретинского ДэРэ мы вынуждены встречать Новый год дома, и все планы Ма встретить его в другом месте идут прахом. Неплохо было бы съездить в Тай или на Гоа, чтобы дети – Анюта и Тёма – могли погреться на солнышке. Неплохо было бы отправиться в Европу, куда-нибудь в Альпы. Или в Лапландию, к оленям. Но нет, мы привязаны к Ба первоянварскими цепями, хотя ей самой от нашего визита на ДэРэ – ни холодно, ни жарко.

Но это еще один способ указать бездарному семейству на его истинное место.

Первого января у Ба (сначала в квартире на Конногвардейском, а затем – в загородном доме) собиралась только семья: Папито и дядя Витя с женами и детьми. Как показала практика – стабилен только Папито, жены и дети дяди Вити – величина непостоянная. В идеале должен был присутствовать еще один человек —

Саша, младший сын Ба.

Я почти ничего не знаю о Саше, он давно не живет в России и ни разу не приезжал сюда. Так решила Ба, а может – он сам, они давно не общаются. И Папито, такой нежный с нами и Ма, проявляет к своему младшему брату удивительное равнодушие.

Об отношениях Саши и дяди Вити ничего не известно.

Ма и Папито, обсуждающие всё на свете, тему Саши старательно избегают. А по тем отрывочным репликам, которые доносятся до ушей Анечко-деточко, составить цельной картины не получается.

– Может, все так случилось потому, что он поздний ребенок? – как-то спросил Папито у Ма.

– Не глупи, дорогой. Ты прекрасно знаешь, что здесь задействованы совсем другие природные механизмы.

– Не хочу даже знать о них.

– Ты ведешь себя как ребенок. Хуже того – как ребенок, воспитанный дурной и невежественной матерью.

– А как бы ты поступила на ее месте?

– С точностью до наоборот. Я лояльна к любым проявлениям человеческой натуры. Это – часть моей профессии.

– Так уж и ко всем?

– Ну… Почти ко всем.

– А если бы это случилось в твоей семье? – Папито понизил голос. – Ты была бы так же… лояльна?

– Эм-м… Зачем говорить об этом?

– Считаешь, что это ответ?

– Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления.

– Значит, ты все-таки считаешь это проблемой?

– Не хватай меня за язык!

Папито торжествующе засмеялся. Не так часто ему удается загнать в угол Ма, играя на ее поле. А потом его голос стал серьезным и даже озабоченным:

– Скажи мне только… Это ведь не передается по наследству?

– Какой же ты всё-таки тёмный человек! – Ма снова почувствовала превосходство над простодушным Папито. – Хоть бы литературу соответствующую почитал, что ли.

– Еще чего! В руки ее не возьму, эту литературу.

– Через печатную продукцию это не передается точно, – засмеялась Ма.

– А… по наследству?

– Нет.

Интересно, о чём они всё-таки говорили? О какой-то болезни, поразившей позднего ребенка Сашу? Такой опасной, что ему пришлось уехать подальше от семьи. На ум приходит только когда-то услышанное от Ба —

«прокаженный».

Но ведь это не так!

А как именно – я никогда не решусь спросить у Ма или Папито. Если влезу с расспросами, сразу станет ясно, что Анечко-деточко «грела уши», а это в нашей семье не поощряется. Это нарушает картину всеобщей семейной гармонии, которую без устали рисует Ма.