Фамильные ценности - Магдален Нэб

Я сделала то, что сделала, чтобы защитить их от правды об отце, — именно так я себе тогда говорила. Сейчас я сомневаюсь, что это было моим истинным мотивом. Наверное, перекраивая реальность, я казалась себе богом. Оставить своим детям реальное наследство и память о заботливом отце — это заставляло меня ощущать себя доброй, великодушной, могущественной. Но ведь это было действительно наследство Брунамонти, просто Уго ничего не сделал, чтобы позаботиться о нем и о своих детях. Мной управляло тщеславие… Тщеславие и самонадеянность. Понимаете, Уго тогда уже ничем не владел. Он вспоминал о собственности, только когда хотел занять под ее залог денег, и никогда о нас не заботился. Прошло немало времени, прежде чем я рассчиталась с ним и получила контроль над состоянием. Я продала небольшую часть имущества, чтобы начать свой бизнес и отложить деньги для каждого из детей.

Как раз перед смертью Уго Лео пришлось пройти через страшные испытания, возможно, самые страшные в его жизни. Они встречались в каких-то барах в городе. Уго был доведен до плачевного состояния, его вид потряс и напугал Лео. Катерина, слава богу, была избавлена от этого, но его смерть стала для нее ужасным ударом. Она не пролила ни слезинки. Она вообще никогда не плачет. Я уверена, что и мое похищение не заставит ее заплакать. Меня очень пугает, что она держит все переживания в себе. Тогда она была слишком мала, чтобы что-то понять в завещании, и я отдала ей единственную принадлежавшую Уго вещь — обтянутый кожей письменный прибор, который он получил от своего отца. Я сказала, что отец очень хотел, чтобы он достался ей, и она всегда его ценила. Это ошибка? Или нет?

О, ну почему он не мог хоть немного о ней позаботиться, что бы он при этом обо мне ни думал? С ней я потерпела неудачу, я уверена в этом. А сейчас послужу причиной еще больших переживаний, снова сделаю их бедными… Простите… Я знаю, что говорю путано. Разве я виновата в случившемся? Разве причиной всему я? Я оставила главные двери открытыми… Они винят меня? Сейчас, минутку, это пройдет…

Я хотела вам рассказать… Господи, да о чем же?… Ах да, то утро, когда Лесоруб менял пластыри у меня на глазах. Он разрешил мне самой снять старые, вместе с марлей, чтобы было не так больно. Пока я этим занималась, он наклонился поближе и растолковал мне, почему это необходимо: через некоторое время пот и жир с кожи размягчают и ослабляют повязку и появляется риск, что я смогу смотреть под или над ней. Он вновь предупредил меня «для моего же собственного блага» сказать ему, если это произойдет.

— Лежи спокойно и никогда не тереби ее. Вот так, хорошо. Давай сюда. Будь поаккуратнее с марлей на глазах.

— Я не могу лежать спокойно: вспоминаю, думаю о разных вещах…

— О чем?

— Сегодня — о времени, проведенном в университете.

— Тебе повезло. Мне пришлось бросить школу в четырнадцать, я годами не видел ничего, кроме овец, пока не начал собственный бизнес.

— Чем вы занимаетесь?

Он не ответил.

— Если у вас собственный бизнес, что вы делаете здесь? Вы злитесь из-за того, что у вас не было возможности учиться, да?

— Нет, не из-за этого! Я занимаюсь этим, потому что у меня нет выбора. Я сбежал из дома в пятнадцать и приехал сюда к родственникам. Я думал, что смогу часть времени работать пастухом и продолжать учиться в школе. Поаккуратнее, марля сползла…

— Ай!

— Давай сюда.

Я потерла раздраженное от клеящего слоя пластыря лицо.

— И вы пошли в школу?

— Пошел в школу? Ни черта! В первый год, проведенный здесь, я вынужден был зарабатывать, переправляя еду похитителям.

— Но позднее, когда вы стали старше, почему вы не бросили это занятие?

— Это невозможно. Не позволят. Это навсегда. Как же ты меня развеселила, когда рассказала жалостливую историю о своей тяжелой жизни. Такие, как ты, не знают, что такое нищета… — Его голос оборвался на полуслове, в ушах звучал только шум прибоя.

Он замер и убрал руку. Я потянулась за ним, но он оттолкнул меня. Прошуршала застежка палатки. Я почувствовала запах нового человека, но внутрь он не вошел. Я ощутила напряжение Лесоруба. Кажется, человек снаружи что-то сказал. Я точно знала, что это босс. Затаилась, как мышь, пока не услышала, как молния закрылась и не почувствовала, что Лесоруб расслабился. Босс ушел. Это был не простой визит. Я уже научилась узнавать то напряжение, повисавшее вокруг, когда он был здесь, но лишь раз поняла, что он смотрит на меня. Я скоро выяснила, какая причина привела его сюда — помимо желания проверить состояние товара, которым, полагаю, он руководствовался обычно.

— Открой глаза, — услышала я. Открыла. Хлопковая куртка Лесоруба, его огромные руки, мнущие использованный пластырь, оливковый свет в палатке.

— Ты, кажется, боялась ослепнуть, да?

Какое облегчение! Мои глаза сразу же обследовали палатку. Принес ли он газету? На нем, разумеется, была лыжная маска, и все же я попыталась взглянуть ему в глаза.

— Газета. Вы обещали…

Он принес не целую газету, а только статьи обо мне — две страницы. На первой была моя старая фотография — когда я еще была моделью. Тот мир разрушился, и обломки уплывали от меня. А на следующей странице… Не могу передать вам, как меня это подкосило! Газетчики раздобыли фотографию Лео двухлетней давности. Он смотрит на ней через плечо назад, прямо в камеру, светлые волосы немного длиннее, чем он носит сейчас, одет в толстый узорчатый свитер. На газетной полосе виден был только крошечный кусочек свитера, но я помнила его так хорошо — красный и зеленый узор на белом фоне. Остальная часть фотографии выглядела сознательно размытой, хотя, возможно, это была просто плохая газетная копия. Снимали во время зимнего отпуска, я приколола фото к доске для заметок в офисе. Как они ее заполучили?

И фотография Катерины! Моя маленькая девочка! Не могу сказать, когда она была сделана, но точно недавно. Можете себе представить, что я почувствовала, когда узнала воротник одной из моих шуб. Мысль о том, что она таким образом искала утешения, разбивала мне сердце. В школе, когда у меня было свидание с мальчиком, я надевала его свитер. Это словно объятие, со мной оставался его запах. Я зарыдала, хотя даже без пластыря рыдания оставались у меня глубоко в груди, я привыкла бояться слез. Плакала так сильно, что так и не прочла ни слова, ведь вскоре Лесоруб забрал газету и положил в карман. Эти снимки взволновали, потрясли меня, вернули в действительность. Мои милые чудесные дети!

Я попыталась успокоиться и подумать, на какой стадии находятся переговоры о выкупе.

Представляла приезд Патрика, думала: позвонили ему мои похитители или еще нет? Я хотела знать, сколько они запросят, и обсудить это с Лесорубом, потому что все еще была убеждена, что у них ложная информация, а я собиралась рассказать им о моих реальных возможностях, которые они смогут проверить. Подсчитывала, сколько времени потребуется на то, чтобы собрать деньги, мне было интересно, как они сговариваются о таких вещах. Я была уверена, что освобождение должно быть совсем близко — времени прошло так много! — именно эта мысль заставляла меня есть и пытаться сохранить себя в хорошей форме. Но у меня не было никакой информации, а сейчас газета уже лежала в его кармане, я упустила свой шанс. И не имело смысла просить. Я все еще рыдала, почти выла, и не смогла бы ничего прочитать.