Роковая перестановка - Барбара Вайн

На картине была изображена большая мрачная спальня с тяжелыми шторами. Мало кто предположил бы, что в этом помещении может оказаться ребенок, но ребенок там был — лежал на кровати, бледный и неподвижный, а пожилой мужчина, вероятно доктор, только что отнял от его приоткрытых губ зеркальце и поворачивался к молодому отцу, чтобы сообщить о смерти. Мать же, охваченная горем, прижалась к мужу и уткнулась лицом ему в плечо. Эдам выдержал воспоминание о той картине стоически. Он заставил себя взглянуть на нее и вытащить на поверхность все, что было с ней связано. Теперь ему кажется дикостью, что тогда они с Руфусом стояли перед картиной и хохотали. Это воспоминание причинило ему физическую боль, отозвавшуюся где-то глубоко в теле, в кишках. Они с Руфусом стояли перед ней и пили вино. Руфус держал в левой руке последнюю бутылку вина, а в правой — бокал. Они обходили дом, прикидывая, что можно продать, задержались в той отнюдь не мрачной, теплой, солнечной, очень уютной комнате и хохотали, глядя на печальную картину, такую сентиментальную в своей наивности. Он дошел до того, что принялся выдавать комментарии. Что-то вроде «Малыш больше никогда не назовет меня мамой».

Именно поэтому они назвали комнату в честь Смертного ложа.

Они прошли через Безымянную комнату и оказались в примыкавшей к ней Комнате диковинки, названной так потому, что там стоял шкаф, а внутри у него была узенькая лестница, которая вела на чердак. Они решили, что для продажи подойдет подставка под умывальный таз, зеркало-псише, глиняный таз с цветочным рисунком и кувшин, а когда спускались по черной лестнице, добавили к этому тарелки, покрытые тускло-красной, темно-синей и золотой глазурью. Тарелки висели на стене и, судя по иероглифам на обратной стороне, были привезены из Китая и представляли определенную ценность.

На следующий день они отвезли псише, таз и фарфоровые тарелки в Лонг-Мелфорд, потому что там было больше всего антикварных магазинов, но выручили за все это лишь двадцать фунтов. Когда в коммуну начнут собираться люди, думал Эдам, им придется платить, делать свой вклад. А как подходящие люди узнают о коммуне, если у него нет телефона, вернее, работающего телефона, а Мери Гейдж наверняка забыла о той Белле?

В этом он ошибался. Все то время, пока они с Руфусом предавались разгулу, колесили по окрестностям на «Юхалазавре», ездили даже в Лондон, чтобы купить марихуаны у одного дилера из Ноттинг-Хилла, с которым был знаком Руфус, пропивали и обращали в сигаретный дым (он сам так выразился) мебель Хилберта, — все то время Вивьен и ее приятель Шива готовились вступить в Отсемондо. Естественно, они ожидали, что там будет четко налаженный быт, как в кибуцах Ист-Англии, где все члены имеют определенные обязанности, где торжествует вегетарианство, коричневый рис считается чуть ли не святыней и долгими ночами ведутся беседы на мистические, оккультные или философские темы.

Но первой приехала Зоси.

Руфус, ехавший из Лондона с марихуаной, подлинным, как клялся его дилер, индийским чарасом и колумбийским кокаином, подобрал ее на улице — «объект собственности, который оказался бесхозным». Она спала с Руфусом в Кентавровой комнате, причем то, что она оказалась в его постели, было воспринято как должное, хотя Эдам сомневался, что ее пожелания брались в расчет. Руфус сам был немного кентавром, крупным чалым жеребцом, а она — немного кошкой, маленькой, ничейной.

Кажется, через день или два Зоси увидела картину. Исследуя дом, она забрела в Комнату смертного ложа. Вошла, поглядела на картину и с криком бросилась вниз по лестнице, прижимая руки к лицу и обливаясь слезами.

— Почему ты позволил мне туда зайти? Почему ты не предупредил, что там есть такое?

Стоя у окна, опуская штору, которую он перед этим поднял, и поворачиваясь к кроватке, Эдам снова на мгновение увидел картину, она с пугающей четкостью возникла в темноте у него перед глазами.

Картина была уничтожена. Он сам сжег ее на костре, разложенном у стены огорода. Вполне возможно, что ее копии не существует, но у него в сознании она воспроизводится сама собой — ребенок, упокоившийся навеки, с лицом, похожим на восковую маску; доктор, изможденный горем и недосыпанием, с не затуманенным дыханием зеркальцем в руке; обнявшиеся родители.