Пароль не нужен - Юлиан Семенов

Это самый фешенебельный отель Дайрена. Кругом красное дерево, все старомодно и учтиво. Делегацию встречает секретарь МИДа господин Шимада. Он провожает членов делегации на отведенный им второй этаж и договаривается с секретарем русской делегации, что переговоры будут вестись здесь же, в сером зале, без прессы, форма — белые костюмы из-за влажной жары, черные галстуки и штиблеты черного цвета.

— Дьяволы, — ворчит Блюхер, — не иначе, как от своих агентов получили сведения, что у нас нет белых костюмов. Вот ведь черт возьми, а? Может, мы и в этих пройдем? Чем наши плохи, серенькие?

— Не годится, — говорит Федор Николаевич Петров. — Придется раскошелиться, сейчас поедем к портным.

Японцы — народ вежливый и предупредительный — одним нашим не дают побыть ни минутки. Только наши решат отдохнуть с дороги, как в номер к каждому стук в дверь: на пороге стоит сахарный от нежных улыбок дипломат, и просит пожаловать господ делегатов вниз, в ресторан, на торжественный обед.

Стол накрыт: икра, омары, трепанги, крабы, сыры, вина, ветчина. Не бывает такого стола в жизни! Наши дипломаты — все из рабочих, только переводчик — бывший студент да Федор Николаевич Петров прошел курс наук в тюремном замке Шлиссельбурга.

Японские дипломаты лихо орудуют пятью вилочками, десятью ножичками, на руки свои не смотрят, жуют быстро, отрезают малюсенькие кусочки, и все будто само у них режется. А у наших — кроме Петрова, который так же легок и изящен, — ножи тупые, с вилок все падает, секретарь вывалил кусок курицы на брюки своему японскому соседу (японец даже не шевельнул бровью — вроде это и не его ноги), экономический советник опрокинул на себя один из пяти фужеров, поставленных перед ним официантом, другой советник с такой силой нажал вилкой на елозившую по тарелке диковинную закусь, что тарелка — тюк! — и пополам. Василий Константинович до вилки с ножом не дотрагивается вовсе. Только корочку маслом помазал и жует себе, на хозяев стола посматривает и все запоминает: кто как и что ест.

— Господа! — возглашает руководитель японской делегации Мацушима. — Я думаю, что переговоры явят собой образец искренности и взаимного доброжелательства. Я пью за успех, господа!

Шумит тяжелый океан, с ревом разбивается о высокие каменные глыбы, замирает в воздухе снежными, устремленными ввысь валами, а потом с шелестом обрушивается вниз — в самого себя.

Блюхер без ежедневной двухчасовой прогулки не человек. Как бы ни работал, пусть двадцать часов, все равно обязательно пешочком, размеренным шагом десять километров отшагай, хоть помри.

— Мой двоюродный дядька, — объяснял Василий Константинович Петрову, — до восьмидесяти пяти лет жил, а в восемьдесят еще женихался с молодухами. А все почему? Он по вечерам письмоноше помогал, в соседние деревни письма разносил. Пятнадцать километров отмахает, а потом сидит у печи, ноги вытянет и от счастья плачет. Честное слово! Молится и плачет радостно.

Блюхер кладет пистолет в задний карман брюк, надвигает канотье, смотрит на себя в зеркало и отправляется к океану — тут, в Дайрене, до него рукой подать. Он перепрыгивает с валуна на валун, уходя все дальше и дальше — вдоль по пустынному берегу. А за ним — неотрывной тенью два японца в штатском, шпики. Идут, совсем не скрываясь, даже изредка переговариваются друг с другом. Им тяжело идти за Василием Константиновичем, потому что тот в ходьбе быстр. Шпики чуть не бегут за ним, тяжело дышат, потные. А Блюхер идет и посмеивается. Думает: «Это вам, сукины дети, за обед в ресторане! Вы лихо жуете, мы — ходим. А ну — кто кого?!» И Василий Константинович поддает скорости. Один из шпиков, тот, что поменьше ростом, заглядевшись на военного министра, спотыкается, падает и расшибает себе лоб. По щеке течет кровь. Второй шпик на ходу вытирает кровь своему спутнику, но понимает, что дело плохо. Либо надо останавливаться, чтобы по-настоящему помочь товарищу, либо одному бежать следом за русским министром.

— Эй, господина! — кричит он, задыхаясь. — Подожди!

Блюхер идет, будто этот крик к нему не относится. Вокруг валуны, низкие, словно расчесанные огромным гребнем, корейские сосны, и больше ничего. Только океан глухо стонет и грохочет.

— Э, хоросая господина! — снова в отчаянии кричат шпики в спину Василию Константиновичу.

Блюхер останавливается. Смотрит на своих сопровождающих. Они бредут к нему — жалкие, перемазанные кровью, взмокшие.

— Вы кто? — спрашивает Блюхер.

— Васа охрана.

— Шпионы, что ль?

— Сипионы, сипионы, — радостно соглашается тот, что разбил себе лоб. — Немнозко сипиона, немнозко охрана. Твоя ходи, моя топ-топ, за тобой ходи, но твоя быстро ходи, как животное.

— Сейчас пойдем дальсе, — говорит второй шпик, — только остановим кровь.

— До кости разбил? — спрашивает Блюхер.

— Немнозко до кости.

— Иди сюда.

Шпик подходит к Блюхеру, и Василий Константинович начинает осматривать рану.

— Ну-ка, — говорит он второму, — вот мой платок, сбегайте и намочите его водой.

Шпик убегает вниз, к океану.

— Садись, — говорит Блюхер.

— В васем присутствии нельзя.

— Пиджачок сними — мокрый.

Шпик снимает пиджак, под мышками у него — на кожаных ремешках — два кольта.

— Хорошие кольты, — говорит Василий Константинович.

— Немнозечко тязеловаты.

— Покажите-ка…

— А вы меня не застрелите?

— У меня свой есть, чтоб застрелить.