Невидимка из Салема - Кристоффер Карлссон

– Как она выглядела, когда пришла сюда вечером?

– Пьяной и уставшей, как и все остальные, кто сюда приходит. Она сказала, что у нее был тяжелый вечер и ей просто хочется спать.

– А где были вы, когда все произошло? – спрашиваю я.

– Я мыла посуду, спиной к двери. Поэтому ничего не видела и не слышала. Я всегда мою посуду в одно и то же время, иначе просто некогда.

– Как вы обнаружили, что она мертва?

– Я вошла, чтобы посмотреть, заснула ли она. Подойдя ближе, чтобы закрыть окно, я увидела, что она…

Матильда не заканчивает предложение.

Я описываю дугу вокруг тела и подхожу к окну. Оно расположено довольно высоко, и выпрыгнуть из него на тротуар улицы Чапмансгатан представляет определенную сложность. Я снова смотрю на мертвое тело, и свет, проникающий с улицы, попадает на что-то зажатое у погибшей в руке. Кажется, это тонкая цепочка.

– У нее что-то в руке, – отвечаю я на немой вопрос Матильды.

Из прихожей доносится знакомый голос. Я смотрю на мертвую женщину еще раз, прежде чем взять свои ботинки и выйти вслед за Матильдой из спальной комнаты навстречу Габриэлю Бирку. Мы давно не виделись, но он совершенно не изменился: загорелое лицо, темные, коротко подстриженные волосы. Габриэль одет в скромный черный костюм, словно его только что вытащили с какого-то праздника.

– Лео, – произносит он удивленно. – Какого черта ты тут делаешь?

– Я… Меня разбудили.

– Разве ты не отстранен?

– В кратковременном отпуске.

– Жетон, Лео, – говорит он и сжимает губы в одну бледную тонкую линию. – Если у тебя нет жетона, то ты должен уйти отсюда.

– Жетон в кошельке, у меня в квартире.

– Принеси его.

– Как раз собирался, – сказал я и поднял свои ботинки.

Бирк смотрит на меня тупым, серым взглядом, когда я возвращаю на место перчатки и направляюсь к двери мимо женщины-полицейского, которая выглядит весьма удивленно.

– Как, черт побери, он сюда вошел? – Это последние слова, которые доносятся до меня из приюта.

Вместо того, чтобы вернуться к себе в квартиру, я спускаюсь мимо лифта по лестнице и выхожу в пустой, темный внутренний двор. И не замечаю, что обувь все еще у меня в руке, до тех пор, пока ступни не начинают ощущать холод, идущий от земли. Надеваю ботинки и закуриваю сигарету. Высокие стены дома словно очерчивают квадрат на небе над моей головой. Несколько минут я курю и грызу ноготь на большом пальце. Пересекаю двор и открываю дверь, которая ведет обратно в дом, но уже в другую его часть. Маленький и теплый подъезд здесь довольно старый. Я подхожу к двери и оказываюсь на улице Понтоньергатан.

Мы живем в то время, когда люди чувствуют себя неуверенно среди незнакомцев. Где-то поблизости звучит клубная музыка. Парк Понтоньерпаркен прямо передо мной, безмолвный и полный теней. Неподалеку раздается визг тормозов, а затем звук глохнущего мотора. На Т-образном перекрестке стоят ругающиеся мужчина и женщина, и последнее, что я вижу, прежде чем уйти, – как один из них замахивается. Я размышляю о боли, которую они причиняют друг другу, о мертвой женщине в кровати номер семь, о маленьком предмете, светящемся у нее в руке, о словах, что видел сегодня на стене туннеля, – «Швеция должна умереть»… и думаю: возможно, тот, кто это написал, прав.

Я сворачиваю на улицу Чапмансгатан и закуриваю новую сигарету, мне нужно чем-то занять руки. Синий свет мерцает на стене, то появляясь, то снова исчезая. Полицейских около дома стало еще больше, они отгораживают части улицы, регулируют автомобильное движение и следят за теми, кто идет по тротуарам. И свистят – громко, раздраженно.

Яркий, белый свет большого прожектора освещает асфальт. Из машины, на случай дождя, выгружают большую палатку.

Занавески «Чапмансгордена» слегка колышутся на ветру. Внутри я вижу чьи-то мелькающие головы – это Габриэль Бирк, эксперт и Матильда. Мне хочется взглянуть на тротуар под окном, но суета около дома не дает мне подойти поближе.

Вместо этого я смотрю на свой мобильный. Новые сутки начались полчаса назад. Я слышу музыку, доносящуюся из бара неподалеку, кто-то поет «каждый раз, когда я вижу твое лицо, дрожу внутри». Тушу сигарету и поворачиваюсь спиной к улице Чапмана.

Узкая улочка, покрытая бледным асфальтом, соединяет две крупнейшие улицы района Кунгсхольмен. Не знаю названия, но она такая короткая, что, стоя в ее начале, можно буквально доплюнуть до другого конца. В одном из жмущихся друг к другу домов есть бордовая дверь. На ней тусклой желтой краской написано только одно слово: БАР.

Войдя, я увидел женщину, опустившую светловолосую, взъерошенную голову на стойку бара. Когда дверь позади меня с шумом закрылась, голова с волнистыми волосами, расчесанными на пробор, медленно поднялась и Анна посмотрела на меня сквозь полузакрытые веки.

– Наконец-то, – бормочет она и проводит рукой по волосам. – Гость.

– Ты пьяна? – Мне чертовски скучно. – Немного рекламы на двери привлекло бы сюда больше народа.

– Петер не хочет заниматься рекламой. Он хочет избавиться от этого места.

Хозяин БАРа, тридцатилетний строительный подрядчик, чей отец купил это место в начале восьмидесятых, открыл здесь бар и владел им до самой смерти. Затем, по завещанию, БАР перешел к Петеру, который, согласно последней воле отца, не мог продать заведение в течение пяти лет. Прошло уже четыре с половиной года, и, если не случится чего-то непредвиденного, Анне осталось работать за стойкой только шесть месяцев.

БАР – то место, которое можно найти, только если знать, где искать… Все внутри сделано из дерева: стойка, пол, потолок, пустые столы и расставленные в беспорядке стулья. Освещение, желтоватое и теплое, придает Анне загорелый вид. Она аккуратно загибает страницу толстой книги и закрывает ее. Затем достает бутылку абсента из шкафа и наливает, как мне кажется, грамм двадцать в стакан. Продавать абсент незаконно, но, вообще-то, многое из того, чем занимаются в барах, слегка вне закона.

– Тихо тут, – говорю я.

– Хочешь, включу музыку? Я выключила ее, потому что она меня раздражала.

Я не знаю, чего хочу. Сажусь на барный стул и выпиваю стакан. Абсент – единственный вид алкоголя, который я могу пить. Я выпиваю редко, но если выпадает такой случай, то предпочитаю пить то, что нравится. Я случайно обнаружил это место в начале лета. Возвращаясь домой изрядно навеселе, остановился прикурить сигарету. Нужно было на что-то опереться, чтобы не шататься. Меня все время уводило влево, невозможно было сфокусировать взгляд, и, когда мне наконец это удалось, я увидел бордовую, тяжелую дверь на другой стороне улицы и слово – БАР. Я был на все сто уверен, что это галлюцинация, но все равно кое-как перешел улицу и постучал в дверь. Мне открыла Анна, сжимавшая в руке бейсбольную биту.

Я не знаю, сколько ей лет. На вид – около двадцати. Ее родители владеют какой-то фермой в Уппланде, к северу от Норртэлье. Пятнадцать лет назад отец Анны открыл интернет-фирму и затем продал ее прямо перед тем, как рынок рухнул. Деньги он вложил в новое развивающееся предприятие. Благодаря таким манипуляциям люди и богатеют в наши дни. Чувства Анны к отцу колеблются от презрения до сильнейшего одобрения. Она учится на психолога и подрабатывает барменом, но я никогда не видел, чтобы она читала учебники. Единственное, что читает Анна, это толстые книги в затертых обложках. Это все, что я о ней знаю. Этого почти достаточно, чтобы считаться друзьями.