Реквием в Брансвик-гарденс - Энн Перри

– Тогда может найтись нужное время и нужный жест! – с пылом возразил он. – Должно существовать нечто такое, что я смогу сделать! Он никогда не отчаивался, не разочаровывался во мне, хотя, думаю, это было совсем непросто. Я был упрям, полон возражений, зол на себя и на него – за то, что он хотел моего успеха и верил в него. Это было такое трудное дело… И я сопротивлялся Рэмси, потому что он заставлял меня сделать это, заставлял поверить в то, что нужно стараться.

– Но ты хотел, чтобы тебе помогли? – спросила Шарлотта.

Доминик повернулся к ней:

– Ты хочешь сказать, что Рэмси не нуждается в помощи?

– Не знаю. А ты?

Глаза его расширились и потемнели.

– Ты хочешь спросить, верю ли я в то, что он убил Юнити?

Это было правдой.

– А ты в это веришь? – настаивала женщина. – Зачем это ему? Неужели она и в самом деле представляла такую опасность для его душевного мира? Неужели один сомневающийся способен пошатнуть истинную веру? – Шарлотта вглядывалась в лицо собеседника. – Или дело не в этом? Или Юнити была красавицей, пусть и не в обыкновенном понимании красоты?

– Она была… – Тень промелькнула в глазах Кордэ. Нечто в нем закрылось, пресекая откровенность предшествовавшего мгновения, и миссис Питт мгновенно ощутила это. – Она была переполнена… жизненной силой, самой жизнью… – Он пытался подобрать нужные слова. – Трудно представить ее мертвой.

Сказав это, Доминик удивился самому себе.

– Наверное, я и сам еще не признал ее мертвой, – добавил он задумчиво. – Чтобы поверить в ее смерть, мне потребуется какое-то время… видимо, не одна неделя. Какой-то частью себя я до сих пор верю в то, что завтра она вернется домой, выскажет свое мнение по поводу приключившейся с ней истории и поведает нам, что она означает и что нам надлежит делать.

Он мельком улыбнулся, но в этой улыбке его веселье мешалось с горечью:

– У нее имелось собственное мнение по всякому поводу.

– И она всегда произносила свои мнения вслух? – уточнила миссис Питт.

– O да!

Шарлотта внимательно смотрела на зятя, стараясь прочитать выражение по профилю его лица, обращенного к пологу и перильцам спереди экипажа. Она так и не поняла, нравилась Доминику Юнити Беллвуд или нет. Спокойное выражение на его лице и едва ли не облегчение от того, что она ушла, что ее смерть избавила его от какой-то тяжести, вдруг сменились скорбью, уместной при недавнем соприкосновении с внезапной смертью. Рот мужчины изогнулся в насмешке над самим собой, однако в словах его не было объяснения.

– Ты тоже работал с ней? – спросила его свояченица, подразумевая, что Кордэ симпатизировал Юнити, но опасался обнаружить это впрямую. У нее не было права интересоваться его симпатиями. Слишком уж тонкой была ниточка их дружбы, скорее обладавшая длиной времени, чем толщиной понимания или доверия. Их соединяли общие переживания, перенесенное совместно горе… и тот давний ужас. Если посмотреть на эту тянущуюся из прошлого дружбу, она казалась Шарлотте неизменной, однако тогда, в ту пору, они были очень разными, чужими друг другу, ощущавшими только собственное одиночество.

– Нет, – ответил Доминик, по-прежнему глядя вперед, словно ему было важно знать, куда они едут. – Она занималась исследованиями лично с Рэмси. Я не имел к их работе никакого отношения. Должно быть, скоро меня назначат служить в какую-нибудь церковь… Как и Мэлори, я нахожусь здесь временно.

Миссис Питт показалось, что, прячась за всеми подроб ностями, он не рассказал ей кое-что куда более важное.

– Однако ты же встречался с ней за столом и по вечерам, в свободное от работы время, – заметила Шарлотта. – Ты должен был как-то познакомиться с ней и понять отношение к ней Парментера…

Не желая того, она уже требовала от своего старого друга откровенности.

– Да, конечно, – согласился он, прикрывая ее ноги соскользнувшей с них полстью. – В той мере, в которой можно познакомиться с человеком, которого… мнений и верований которого не разделяешь. Это все такая пустая трата времени. Которую приходится делать осмысленной ради других людей. Теперь я вижу в этом свое дело… придавать смысл боли и смятению, поступкам людей, мерзким за пределами всякого объяснения. Тебе тепло?

– Да, спасибо тебе, – улыбнулась Шарлотта, хотя личный комфорт в данный момент абсолютно ничего для нее не значил. Она не замечала холода.

– Для этого нужна большая доля отваги, – искренне проговорила молодая женщина. Впервые с того дня более четырнадцати лет назад, когда Доминик явился на Кейтер-стрит в качестве потенциального жениха Сары, она ощутила восхищение им – его мужской сутью, а не красотой лица. На этот раз в восхищении этом не было миража, не было никакого погружения в собственные мечты или планы на этого мужчину. Шарлотта поняла, что улыбается. – Если я смогу помочь тебе, пожалуйста, разреши мне сделать это.

Доминик повернулся к ней лицом и, повинуясь дружескому порыву, прикоснулся к ее рукам:

– Ну, конечно. Только хотелось бы знать, как. Я пока всего лишь начинаю разбираться в этом деле.

Экипаж остановился. Они оказались возле похоронного бюро. Теперь следовало уладить формальности, обговорить места и время, выбрать то и другое… Спустившись на землю, священник протянул своей спутнице руку.

Айседора Андерхилл смотрела на своего мужа Реджинальда, расхаживавшего взад и вперед по полу гостиной, время от времени проводя пальцами по редеющим волосам. Она привыкла видеть его поглощенным тревогами того или иного рода. Супруг был несколько старше ее и занимал пост епископа диоцеза[9], в котором проживало очень много влиятельных людей. В этой епархии вечно случался какой-нибудь кризис, требовавший внимания епископа. На него и на его жену было возложено много обязанностей, но когда у нее появлялось свободное время, Айседора научилась занимать себя другими делами, как общественными, так и личными. Огромное удовольствие приносило ей чтение – в особенности о том, как люди, мужчины и женщины, живут в других землях или жили в прежние времена. Весной и летом она проводила много часов в саду, занимаясь физической работой в большей степени, чем считал приличным ее муж. Однако миссис Андерхилл вступила в тонкий сговор с садовником, которому было предписано записывать на свой счет бо́льшую часть ее трудов, в том случае если епископ при случае обратит на них внимание и изречет какой-либо комментарий. Это, впрочем, случалось нечасто. Сам Реджинальд не был способен отличить шток-розу от камелии и не имел никакого представления о том, какого ухода требует окружающая его красота.

– Вот что, ничего худшего я просто представить себе не могу! – резким тоном проговорил он теперь. – Едва ли ты понимаешь всю серьезность этого события, Айседора.

Остановившись на месте, епископ посмотрел на жену, хмуря брови, и возле его рта залегли гневные морщинки.