Улыбка Горгоны - Лариса Соболева

Машина уехала, Григорий Степанович тяжело опустился в плетеное кресло, потер грудь, да и лицо стало неестественно бордовым. Тут уж Зина подскочила:

– Плохо? Позвать Егорова?

– Не надо, – пропыхтел Беляев.

Да кто ж его послушал? Сашка сорвалась по знаку подруги и помчалась искать доктора, хорошо, что он в этой дыре жил, иначе плохо пришлось бы Беляеву. Егоров не позволил старику идти самому, мужчины отнесли его в комнату, от «Скорой» упрямец наотрез отказался:

– От смерти не убежишь, нечего людей срывать по пустякам.

Приступ миновал. Все переживали за него. Обитатели «Сосновой рощи» говорили шепотом, чтобы не беспокоить Беляева. Если б было возможно запретить щебетать птицам, это сделали бы. Вообще-то Беляев никогда не жаловался на здоровье, физически он был крепким, но сердце пошаливало, как он сам выражался, этого хватило, чтоб его здоровье стало здесь приоритетным. Вот случись с ним что – куда многим деваться? Вот и ответ на вопрос – почему. Как он ни возражал, а у постели установили дежурство, не трогая только Мирона, которому желательно соблюдать режим, но не для этого сюда приезжала Лайма, потому оба подвергались необидным шуткам.

Поздно вечером она шла сменить Зинаиду, а дверь комнаты Беляева оказалась приоткрытой, четко доносившиеся голоса остановили любопытную Лайму. Ее же не посвящали ни в какие дела, а узнать хотелось – о чем они так серьезно рассуждали, ведь Зинка не расскажет, сколько ее ни проси. Лайма в щель видела лежавшего на постели Беляева и сидевшую рядом подругу. Беседа у них шла задушевная, доверительная. Зинуля умела войти в доверие, а со стариком подружилась давно. Лайме непонятно было, на чем сошлись их интересы, что между ними общего, собственно, она и не задумывалась над этим, так, иногда приходила мысль и уходила.

– Может, лучше продать, пока предлагают? – задумчиво произнесла Зинуля.

– С ума сошла? – ворчливо сказал старик, он полулежал на подушках, положенных друг на друга. – Это не те деньги, да и за те я бы не продал. А люди? Их куда? Я ж хитрый, сначала выдвинул условия, чтоб посмотреть на его реакцию, ну, понять, какое дерьмо плывет к моему берегу.

– И какое же?

– Дерьмовое. Я не имею прав, мое счастье, что мне чего-то там предлагают, мол, доказать незаконность приобретения ничего не стоит – вот как он строил диалог. У меня земля свободно задышала, потому что ее не трогают, а ты погляди, чего вокруг творится. Нет, Зинаида, здесь моя душа поселилась, здесь я и умру.

– Но угрозы, Григорий Степанович…

– А он не угрожал. Он намекнул. Намек я расценил как угрозу. Дай чайку…

– Да, сразу они не лепят в лоб, мол, всех перебьем, как мух, – усмехнулась Зинаида, наливая из термоса чай. – Всего лишь намекают, что и такое может произойти. А много там?

– Около пятидесяти тысяч гектаров…

– Фью! – звонко присвистнула Зинаида.

– Не свисти, денег и так нет, – прикрикнул Беляев, отпивая чай. – Я ж чаю просил! Что в кружке? Что за гадость ты мне налила?

– Чшш… Что за манера у вас – ругаться по всякому поводу? Берегите сердце. И пейте! Это отвар, он полезней чая. Пейте, я сказала! Вот, молодец.

Как удавалось Зинуле подчинять строптивого и упрямого старика – а характер у него ух какой крутой, – Лайма не понимала. Будь сейчас она на месте подруги, Беляев погнал бы ее за чаем, еще и наорал бы, а с ней – ничего, пьет то, что ему не нравится, и кривится при том.

Тем временем старик отдал кружку добровольной сиделке, закинул руки за голову и, глядя в потолок, тихо бубнил. Он не жаловался, нет, он делился:

– Этот хлыщ… гнида лощеная и чей-то лакей… приехал с уже готовым решением. Мое согласие – пустая формальность, маленькое неудобство. Он диктовал, рисуя мне мои преимущества, когда стану собственником, например, трехкомнатной квартиры в городе! Ты понимаешь, что я для них идиот? Гнилье жирует, но им все мало, мало. Когда нажрутся? Как они не поймут, что жить так нельзя? Надо давать продохнуть презренному народу.

– Вы далеко не презренный, вы, Геннадий Степанович, замечательный, умный, добрый и очень богатый человек.

– А для них ничего не значу. Я свою цитадель сберег в лихие годы, оттяпал хитростью и при помощи связей. – И вдруг Беляев рассмеялся. – Не обратили внимания, понимаешь ли! А что, пансионат никому не нужен был, кто ж знал, что тут на самом деле? В том хаосе и подмахнули документики. Но тогда было пострашней.

– Как фамилия гниды? – якобы невзначай спросила Зина.

– Абалкин, кажется. Зачем тебе?

– Да так… любопытствую. А от кого он приезжал?

– Не сказал. Не успел. Как начал мазать темными красками мою дальнейшую жизнь, если не соглашусь, я его и погнал.

– Не стоило, но что сделано, то сделано…

Зинка обладала чувствительным биополем, возможно, это преувеличение Лаймы, но подруга словно почуяла, что их подслушивают, вдруг повернулась к двери…

– А вот и я, – вошла Лайма. – Как вы, Григорий Степанович?

– Нормально, – буркнул он, насупившись. – Здоров и бодр, усвоила? Нечего меня сторожить.

Лайма не успела к кровати подойти, а Зинаида подскочила и, перехватив ее на середине комнаты, развернула к выходу.

– Мы на минутку. – Выйдя в коридор, она заявила: – Я за тебя отдежурю.

– Но меня и так бездельницей…

– Ты и есть бездельница, еще дура. Лайма, иди к своему злюке Мирону, спи с ним, звездами любуйся, стишки почитайте друг другу, а Григория Степановича оставь на меня.

– Ну и пойду, – не обиделась Лайма.

А сама не двигалась, надеясь, что подруга уйдет к Беляеву первой. Хотелось еще послушать, да Зинка подтолкнула ее, мол, иди, пришлось подчиниться. Но как только дверь комнаты захлопнулась, Лайма сняла туфли и на цыпочках быстренько вернулась. Подслушать не удалось, так как из комнаты Беляева ни одного звука не доносилось, видимо, они перешли на шепот.