Ты его не знаешь - Мишель Ричмонд

Весь дом провонял застарелым табаком, я приметила в разных местах две-три пустые пепельницы.

— Вы снова начали курить? — спросила я.

— Теперь уже нет. Держусь почти два месяца, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! А пепельницы — визуальная методика. Мне инструктор-психолог предложила, чтоб легче было завязать с куревом.

— Инструктор-психолог? Всегда хотела узнать, что у них за клиенты.

— Пришлось нанять, когда накатил жуткий писательский ступор.

— И что, помогло?

— Спроси через месячишко. Мы пока еще на девятой неделе — очищение среды обитания, — он беспомощно обвел рукой комнату, — но с этим, похоже, у нас вышла осечка. Десятая и одиннадцатая неделя — духовное пробуждение. И только следующая остановка — писательский ступор. Она говорит, мы должны потихоньку двигаться от простого к сложному. Лори Джордано у нас строга, но дело знает. Напомни мне дать тебе ее визитку.

Я осталась в гостиной, а Торп отправился на кухню варить кофе. Лишь длинный, низенький стол отделял кухню от гостиной. В раковине гора грязной посуды, дверцу холодильника сверху донизу залепили газетные вырезки, календари, рецепты, открытки и фотографии. Торп пошарил в одном ящике, в другом и в итоге объявил:

— Куда-то запропастились фильтры для кофеварки. Придется нам обойтись чаем.

— Надеюсь, ваша жена не рассердится, что я заявилась на ночь глядя, — сказала я. — Просто была тут неподалеку.

— Жена?

— Я видела в книжном «Во второй раз — просто чудо».

— Ах, это. Откровенно говоря, второй раз оказался не таким уж чудом. Джейн подала на развод через месяц после выхода книги.

— Печальное известие.

— Опру[34]оно, похоже, тоже сильно огорчило, — усмехнулся он. Я, можно сказать, вплотную подобрался. Мог стать вторым Дипаком Чопрой[35]или доктором Филом[36], кто знает? Но не все потеряно, всегда можно написать другую книгу, верно? — Он махнул рукой в сторону общего бедлама гостиной: — Присядь, а то я нервничаю.

Я расчистила себе местечко на диване. Подушки подо мной опустились чуть не до полу, колени задрались к подбородку. Пахло чем-то странным. Я принюхалась — тошнотворный ванильный запах шел от непомерно большой, телесного цвета свечи на журнальном столике.

— Извини, блюдечек не нашел. — Торп протянул мне дымящуюся кружку с эмблемой какого-то кливлендского отеля.

Он устроился напротив меня в кресле, натянул на колени полы халата. Ворот распахнулся, и открылся бледный сосок в обрамлении завитков черных волос. Над головой Торпа возвышалась искусственная пальма, на стене висели маски с жутким и страдальческим выражением на деревянных физиономиях. На память пришел полковник Курц[37]в джунглях. Вспомнилась хмельная ночь, которая почти двадцать лет назад привела меня в постель этого человека. Любовником он оказался старательным и неловким; плохо закончилась та ночь. Тогда, как и сейчас, все казалось каким-то невзаправдашним. Я давно усвоила: в жизни случаются фантастические, выбивающие из колеи встречи, они могут быть забавными или угнетающими, как посмотреть; насчет нынешней еще предстояло решить.

— Жаль, что ты меня заранее не предупредила, — заговорил Торп, поглаживая себя по седой щетине на голове. — Я бы прибрался. Как видишь, у меня не часто бывают гости.

От южного говора не осталось и следа; как я и думала, он был всего лишь частью спектакля.

Кресло Торпа было довольно высоким, а диванные подушки — слишком мягкими, в результате глаза у меня оказались вровень с его ступнями. Зря я сюда пришла. И ночь не помогла. Я прочистила горло и… промолчала, не зная, с чего начать.

— Сколько же лет прошло? — сказал он.

— Много.

— Я скучал по тебе, Элли. Очень скучал. У нас с тобой не сложилось, а жаль. Я переживал наш разрыв, ты себе и представить не можешь как.

— Вы сами этого захотели, — заметила я.

— Ничего подобного.

— Я умоляла не писать о нас.

Торп оттолкнул от себя подставку, опустил ноги на пол, подался вперед.

— Верно, но клянусь, я не хотел обидеть ни тебя, ни твою семью! Я тогда дошел до ручки, спасти меня могла только книга. Я тебе никогда не рассказывал, как решился написать ее?

Я покачала головой:

— Нет.

— Дело было вечером в субботу. Я только что три часа проторчал на собрании кафедры, слушая, как коллеги препираются по поводу рассказа, который следует выбрать для контрольного сочинения, — «Ежедневное использование» Эллис Уолкер[38]или «Холмы как белые слоны» Хемингуэя? Я не шучу — три часа кряду. Где-то на середине собрания я отвлекся, задумался о Лиле, о твоей семье. Подумать только, никого так и не арестовали! Сижу, а какой-то взвинченный малый в водолазке распинается о том, что не следует пренебрегать классикой, а новенькая с курсов женских исследований талдычит про замалчивание писательниц-феминисток… И тут до меня доходит, что если мне и через пять лет придется слушать то же самое, удавлюсь! Тогда я отключился и принялся писать. Когда объявили перерыв, у меня уже было готово шесть страниц. Дома я их перечитал и понял: здорово может получиться. Если бы я упустил тот шанс, я бы по сей день ютился в крошечной квартирке, проверял сочинения первокурсников и как курица с яйцом носился с рассказом Хемингуэя, который, если на то пошло, мне никогда не нравился.

— То есть вы снова так поступили бы?

Он не ответил. Довольно красноречивое молчание. Торп допил чай, поставил чашку на стол.

— Я думал о тебе все эти годы, Элли.

— Меня не так сложно найти.

— Ошибаешься.

— Ну, у вас наверняка имеются возможности. Не говоря о том, что до прошлого года моя мама жила здесь по-соседству.

— Что? Мне явиться на порог к твоей матери? Ну нет, я все надеялся, ты сама как-нибудь заглянешь. Знал ведь — сделай я первый шаг, ты меня пристрелишь. Ты так недвусмысленно дала понять, что ничего общего иметь со мной не желаешь.

Что верно, то верно.

— Слушай, — пробормотал он, — пойду-ка я переоденусь.

— Что?