Поцелованный богом - Лариса Соболева

Наступил октябрь, теплый в этих краях. Катя собиралась с вечера, чтобы рано утром не задерживаться. Она складывала в корзину рубашки братьев, надеясь выменять их, если повезет, на книги, керосин, соль или еще что нужное, ведь недостача была во всем, куда ни кинься. Приготовила и колечко на тот случай, если вещи никому не приглянутся.

– А де наш казак? – поинтересовалась мамаша, лежавшая на кровати.

– Задержался, наверное, – ответила Катя.

– Учора задержався, упозавчора теж... – считала старуха, поднимаясь. – Як вичор, так його нема.

– Вы куда? – забеспокоилась Катя. – Мамаша, вам плохо?

– Та ни. Пиду на воздух. А ты лягай, тоби рано вставать.

Баба Фрося имела подружек, которые навещали ее. Те и доложили, где и как ее сын проводил вечера, а то и ноченьки, причем в таких подробностях, будто сами были свидетельницами разврата. Мамаша сняла с гвоздя вожжи, надела кацавейку, платок, вышла на крыльцо и села ждать сына. Он пришел через час, а то и больше, и вздрогнул, услышав мать:

– И де ж ты був?

– Да дел полно. А вы чего не спите, мамаша?

– Тебе жду. – И тут она встала во весь свой маленький рост, но, стоя на крыльце, она сровнялась с сыном. – Ты чого робишь, паскудник? Ты шо ж позоришь мене? У тебе жинка е, а ты с Милькой? С этой! Вона ж подол задирала, як последняя... Тьфу!

Чтобы нравоучения дошли до сына, она начала стегать его вожжами.

– Мамаша! Мамаша! – отступал он в хату, озираясь. Конечно, вырвать вожжи Назару ничего не стоило, но впитанное с детства уважение к матери не позволяло проявить грубость. – Вы чего делаете? Потише, мамаша! Увидят ведь!

– Хай видють! – разъярилась та, от души стегая его. – Паскудник окаянный! Пес блудливый! Я тоби покажу сеновалы! И Мильке покажу! Опозорю на вись хутор! На три хутора! Дегтем измажу хату!

Битва продолжалась и в хате, здесь Яуров бегал вокруг стола, но мамашины вожжи все равно доставали. Наконец она устала и рухнула на табурет.

– Чого не спишь с жинкой?

– Мамаша! – вытаращился Яуров. – Да кто вам сказал?! Катя?

– Ни. Сама чую. Кровать не скрыпыть. Я слухаю, слухаю, а кровать не скрыпыть! А вин с Милькой по кустам! Кобелина! Вот я тоби зараз...

Катя читала книжку, которую дал ей Костюшко. Слыша ссору дословно и представляя, что там происходит, она закатывалась от хохота. Катя смеялась до слез, уткнув лицо в подушку, так она не смеялась никогда. В комнату пробрался блудливый муж, а Катя не могла остановиться.

– Ты чего, плачешь? – насторожился он.

– Не-ет, – заливалась Катя. – Книжку... чита-ала... смешну... у... ю...

Злой Яуров бросил на пол тулуп, погасил лампу, улегся и долго ворочался, она тоже долго давилась смехом, глуша его подушкой. Утром встала рано, разбудила Назара:

– Ложитесь на кровать, хоть выспитесь.

– А ты куда спозаранку?

– На толкучку с Натальей. Мамаше лекарства нужны и керосин заканчивается.

Яуров видел в окно, как она запрыгнула на телегу, которой правил дед Матвей, и весело болтала с Наташкой. Неловко стало Назару – он радеет о делах да с Милькой милуется, а заботы о хозяйстве взвалил на баб, точнее, на Катю. Но Миля дивчина искусная, трудно сдержаться, когда сама так и льнет телом, так и тянется губами. Самому делать ничего не надо – Миля как бесноватая становится. Однако баба, испробовавшая многих мужиков, доброй женой не будет, ее все равно на сторону потянет за свежаком.