Дельфийский оракул - Екатерина Лесина

Моряки с криками радости кинулись в воду, спеша, наконец, коснуться великой Геи, пусть и славили они прежде владыку морей. Трогали они землю дрожащими руками, черпали ее горстями, благодаря за пристанище, и собирали белые жемчужины, как чудесный дар.

Нет города, столь же великолепного, как Фивы белокаменные. Крепко стоят они – во славу богов. Плодородные поля окружают город, тучные стада пасутся на окрестных лугах. Высокая стена окружает город, и семь врат открываются на семь дорог.

Никого и ничего не боятся Фивы, лишь гнева богов.

Однако милостив Зевс к своим потомкам, и даже ревнивая Гера умерила свою ярость, потому что восславили ее имя, имя великой матери и хранительницы очага. Для всех олимпийцев нашлось место в Фивах, и особо – Гермесу хитроумному.

Под его рукой процветает торговля. Со всей Эллады везут в Фивы товары, широкие реки вливаются в эти ворота – золота ли, серебра ли, диковинных ли плененных зверей или чудесной посуды; реки зерна, шерсти и других тканей, ароматных масел, скота, рабов… бессчетное множество товаров каждый день меняет хозяев, и кипит рынок, бурлит рынок.

Людские голоса оглушили Лето.

Чужие лица напугали ее, и прижалась она к мужу, ища защиты.

Ниоба же глядела на Фивы и жадно вдыхала чудесный аромат города, который уже видела своим. И отзывалась она на голос города. Разве услышит его трепетная Лето, привыкшая к тишине отцовского дворца? Боится, дрожит она, и снова – слезы в ее глазах.

Да разве можно плакать? Этак всю красоту выплакать недолго.

Так думала Ниоба и глядела на Фивы хозяйским взглядом. Быть ей женой Амфиона, названного в честь прадеда – основателя города и, по слухам, столь же сильного, как тот, прежний Амфион. А что до Лая с его замыслами, то не так уж умен молодой царь, как им он мнит себя.

Улыбалась Ниоба. Счастлива она была.

Улыбался Лай, глядя на такое знакомое, пусть и позабытое немного бурление жизни. Глядел он на улицы, на дома, на прохожих случайных, вдыхал все запахи, которыми богаты были Фивы. Дома он! И навек останется здесь. Еще не знал Лай, как он убьет Амфиона, но знал, что убьет непременно, не себя ради, но для счастья своих будущих детей.

Встречали Лая мать и отец, уже постаревший, весь седой и до боли похожий на убитого Кея. Нет, мерещится Лаю, это просто тени легли на отцовское лицо, придавая ему сходство с посмертною маской… обнял Лай отца. Низко поклонилась царской чете Лето, заговорила она дрожащим голосом, и говорила долго, не стесняясь ни горя своего, ни слез. Рассказала Лето о коварстве Зефа, о доме своем, разрушенном, и о божественном гневе.

Горьки были ее слова. И схватился за сердце Ладбак, будто незримая молния пронзила его. Отнялись руки, отнялись ноги. Упал он, как стоял, и умер в одночасье. Завыла раненой волчицей Фетида, бросилась к мужу.

– Ты! – Фетида в горе своем не видела никого, кроме Лето. Как смела эта чужачка обвинить Зефа в подобном злодеянии?!

Придумала она все!

Солгала!

– Будь ты проклята! – Фетида обняла умершего мужа, с которым многие годы прожила. – Будь проклята ты, Лето, дочь Кея! Желала ты получить моего сына? Пусть же отвернется от тебя его сердце! Желала воссесть на Фиванский трон? Пусть не для тебя он будет предназначен! Да услышат боги мои слова!

И где-то за краем небосвода раздался рокот грома, а небо затянула тень. И умерла Фетида с улыбкой на устах, веря, что наказала единственно виновную во всем.

Страх объял Лето. Хотела она бежать от несправедливого проклятья, но ноги перестали слушаться ее. Не позволил Лай жене упасть, подхватил на руки и отнес в покои. Три дня металась в бреду Лето, звала отца, клялась, что говорила лишь правду, протягивала руки к теням, подходившим к ее ложу, умоляла их забрать ее с собой или хотя бы подарить ей забвение.

Не знала Лето, что во время болезни сидел рядом с постелью ее Амфион, слушал слабый лепет чужеземной царевны, думал о многом…

И что приходила к Амфиону Ниоба, якобы желавшая помочь бедной Лето, что притворялась она ласковой и заботливой…

…и что горели погребальные огни, в дым превращая царя и царицу…

…и что плакали Фивы о внуке Кадма…

…и что звали на престол его правнука – Амфиона. Он же все чаще останавливал свой взор на гибкой темноликой Ниобе. И та краснела под этим взором. Никого не любила Ниоба прежде, но и каменное сердце ее раскололось. Синими были глаза Амфиона. Золотом отливала борода его. Кожа его была смуглой, как бронза. И руки – сильными были. Крепко обнимали они Ниобу.

– Будешь моею царицей, – шептали его губы.

Слаще меда диких пчел оказались его поцелуи. И ответила Ниоба – честно, как никогда прежде:

– Сделай меня своею женой. И рожу тебе столько сыновей, сколько врат имеют Фивы. И столько же дочерей…

Смеялся Амфион – отвечал ей:

– Роди мне сыновей. Роди мне дочерей. Подари мне себя, женщина, потому что свое сердце я тебе уже отдал.

Приняла великий этот дар Ниоба – бережно. И, страшась, что задумал Лай недоброе, поспешила к нему, вошла и говорила так:

– Убил ты брата, а я помогла тебе, и это было правильно, потому что ранил Зеф мою душу своей гордыней. Но не позволю я тебе тронуть Амфиона!

– И как же помешаешь ты мне?

Лай был зол. Он уже придумал: надо застрелить брата на охоте и обвинить во всем богов, якобы возлег Амфион с рабыней, назвал ее царицей, сравнил ее красоту с красотою премудрой Афины, чем и прогневил богиню. Покарала она святотатца. Уже приготовил Лай лук и стрелы позолоченные, но – воспротивилась Ниоба.

– Пойду я к Амфиону тотчас, упаду пред ним на колени и расскажу ему всю правду! Пусть знает, сколь коварен его брат!

– Тогда казнит он и тебя!

– Любит меня Амфион. Простит он слабую женщину, но не сильного мужчину. Отступись!

Ушла Ниоба, и задумался Лай. Не испугали его ее угрозы, скорее уж решил он, что настало время избавиться и от той, кто знает правду. Одна стрела? Нет, две! Покарает Премудрая и ее, осмелившуюся бросить ей вызов дерзкими речами своими.

Богаты были фиванские рощи дичью. Водились там дикие вепри и легконогие лани, зайцы и лисы, а также множество другого зверья и птиц. Раздолье охотнику! Рано вышел из покоев Амфион. Был он легконог и неутомим в беге. Силился Лай угнаться за братом, но не сумел, отстал, сказав:

– Иди, возле ручья ждать тебя стану, – молвил он, пытаясь отдышаться.

Засмеялся Амфион обидным смехом и унесся прочь, подобный самому Гермесу. Но стоило скрыться ему, как присел Лай у камня, который недавно появился на обочине тропы. С легкостью поднял он этот камень и вытащил из-под него лук и стрелы. Легла первая стрела на тетиву, и зазвенела она, готовая отправить в полет смертоносное жало стрелы. Но – нет, не сейчас.