Убийства в "Маленькой Японии" - Барри Лансет

– Разумеется.

– Мне нужна помощь на аукционе «Сотбис» в ноябре. Вы свободны в это время?

– На данный момент у меня ничего не запланировано.

– Очень хорошо. Мой клиент хочет приобрести Лихтенштейна[4]. Одну из основополагающих ранних работ, которая заполнит пробел в его собрании. Вот почему он настаивает, чтобы кто-то непременно лично присутствовал на Манхэттене во время торгов и гарантировал сделку. И мы, конечно же, будем поддерживать непрерывную связь по телефону. Гонорар в тех же пределах, что и прежде. Подходит?

– Без проблем. Но теперь расскажите, что вы думаете о моем кандзи.

Он откашлялся.

– Весьма необычный экземпляр.

– То есть?

– Как вам, несомненно, уже известно, он не фигурирует ни в одном из известных словарей и прочих источников. Но это далеко не все. Вы получили мое электронное письмо? Я скопировал кандзи, и мы могли бы провести сравнительный анализ прямо сейчас.

– Одну минуту.

Я перешел в соседнюю комнату, включил компьютер и распечатал письмо, присланное Такахаши. Помимо небольшой кухни, к которой примыкало нечто вроде столовой, наша квартира состояла из двух «компактных» спален (эвфемизм, пущенный в ход агентом по продаже недвижимости и означавший, что после того, как в комнату устанавливали кровать и платяной шкаф, в ней можно было только стоять) и гостиной с двумя элегантной формы окнами с видом на Залив. Полы покрывал бежевый ковролин, а стены я украсил обрамленными афишами выставок в токийский музеях Недзу и Гото. К ним я добавлял одолженные в магазине гравюры, всякий раз достаточно быстро возвращая одну, чтобы сменить на другую. Перед одним из выходивших на Залив окон я оборудовал подобие кабинета – стол для наших с Дженни портативных компьютеров, сидя за которым каждый из нас мог заниматься своими делами, не прерывая общения между собой.

Я достал из лотка принтера лист бумаги и положил перед собой. Потом вынул фотокопию, переданную мне Ренной в «Эм энд Эм», и пристроил рядом с новым вариантом от Такахаши.

– Теперь готов, – сказал я в телефонную трубку.

– Изображение прошло четко?

– Вполне.

– Прежде всего, как вы справедливо отметили, неловкость пера действительно свидетельствует о том, что автору нечасто приходится писать этот кандзи.

– Следовательно, когда он это все-таки делает, то неизменно с определенной целью, верно?

– Да. Но скажу больше: не слишком тренированная рука и недостаточная резкость некоторых штрихов свидетельствуют о невысоком образовательном уровне. Я бы предположил, что у автора не более шести или семи лет школьного обучения.

Но мне пришла в голову другая мысль.

– А не может это быть человек, которому редко приходится писать по-японски вообще? Например, японец, живущий за границей?

– Мне не приходится иметь дела с такого рода документами, но, пожалуй, жизнь вдали от родины может рано или поздно сказаться на качестве почерка. В таком случае наш автор, вероятно, учился на год или два дольше, чем я предположил первоначально, но в… в более примитивном учебном заведении. Однако в любом случае бросается в глаза его не особенная искушенность в каллиграфии, не слишком глубокое понимание красоты иероглифа.

Веками художники, ученые и буддийские монахи соревновались в искусстве написания текстов стихов или знаменитых изречений. Даже сейчас эти работы многое давали исследователю для составления психологических портретов наиболее известных деятелей просвещения прошлого.

– Не исключено, что это нисей, воспитывавшийся в японском интернате.

Нисеями называли детей, которые родились у японцев, живущих за границей. По понятным причинам они испытывали на себе более слабое воздействие японской образовательной системы.

– Не исключено, – отозвался мой собеседник, – хотя и в таком случае он должен был получить частичное классическое образование. Этим легко было бы объяснить странное сочетание знания канонов с не слишком уверенным исполнением.

– Согласен. Вы заметили что-нибудь еще?

– Как мне кажется, кандзи представляет собой новую искусственную комбинацию. Несколько изографов, спрессованных в один, причем так, словно создатель его меньше заботился о смысле, чем о символичности полученного изображения. Это, если угодно, аналог современного логотипа. И разгадку значения следует искать, исходя из такой предпосылки.

– Вы смогли разобрать его?

– Да, признаюсь, я составил список как очевидных, так и более туманных интерпретаций, но мне потребуется несколько дней для проверки своих предположений. Опытный глаз мгновенно различает в этом кандзи нечто очень тревожное.

Я и боялся, и надеялся, что он придет именно к такому выводу. Ко мне вернулись все недобрые предчувствия, возникшие после разговора с Ренной, и пугающие мысли снова стали лезть в голову.

– Уж кому-кому, а вам не нужно объяснять, с чего я это взял, – продолжил бизнесмен из Киото, – но в кандзи нашло отражение высокомерие автора в сочетании с дополнительным элементом, который лично меня глубоко и неприятно взволновал.

Услышав его слова, я снова почувствовал, как у меня участился пульс. Если вы обладаете способностью разбираться в этом, любая японская каллиграфия несет в себе психологическую нагрузку. Всего несколько знаков могут свидетельствовать о человеческих качествах писавшего, нести в себе следы игривости, радости, печали, гордости, поверхностности, тоски, доброты, жестокости, злости, духовного богатства или же полного его отсутствия.

– О чем именно вы говорите, Такахаши-сан?

Даже по телефону я ощутил, с каким трудом мой друг старается подобрать подходящее определение.

– Знаете, поскольку в своем письме вы указали на особую срочность этого дела, то буду предельно краток. В кандзи заключена мощная маниакальная энергетика. Нечто брутальное и не поддающееся контролю.

– И что из этого следует?

– На вашем месте, Броуди-сан, я бы не спешил встречаться с тем, кто это написал. Напротив, я бы постарался избежать подобной встречи.