Пепел и золото Акелы - Александр Логачев

– Компьютерщик закатан в асфальт на Сенной площади. Я спрашивал по настоящему.

Лица телашей от этакой новости особой радости не выразили. Вскрывались тайны мадридского двора. Чревато. А по видаку продолжал демонстрироваться скучный фильм про скучные будни милиции.

– А, может, ты спецом от этого хакера избавился? Чтоб он другим не рассказал, что тебе успел?

– Как я могу оправдаться, если ты больше ни единому моему слову не веришь? – Таныч, как мог, изобразил оскорбленную невинность, вроде бы безвольно опустив руки. На самом деле очень удобно бить снизу вверх, под челюсть или по кадыку.

– Ладно, не гоношись. Верю, но держу ушки на макушке. Ты сейчас вокруг золота Акелы – моя единственная надежда. Ну, разве еще где-то гуляют Фрол и Силантий. Говоришь: «По золоту новостей нет»?

– Почему – нет? Есть, – пожал плечами Соков, раздумывая, какую кость бросить собакам. Про «лендровер»? Обойдутся. Он бросит не кость, а гранату. – Фрол и Силантий тоже мертвы.

Повисла гремучая пауза. На экране паталогоанатомы наняли приблудного бомжа, чтобы тот погрузил бездыханное тело Акелы в труповозку. Высокое милицейское начальство воротило носы.

– Это точно? – после паузы неожиданно обошелся без вспышки гнева магистр. Но глаза не утаили принятое Станиславом Анатольевичем решение.

– Проверяю, правду ли мне нежный голосок из морга напел. Туда доставили два трупа, по приметам – наши парни. – Таныч незаметно перевел вес на правую, толчковую, ногу.

– Ладно, продолжай работу, это – главное, – выдохнул магистр. – Кстати, а что у нас с Виршевским нефтеперерабатывающим комбинатом? – неожиданно сменил он тему.

Таныч понимал, что не до комбината сейчас «отцу», поэтому стал докладывать с подчеркнутой обстоятельностью:

– Как удалось выяснить через сына секретарши гендиректора, на самом деле хозяином предприятия выступает физическое лицо по фамилии Шрамов. Мы пробили фамилию по базам и нашли весьма узкие участки в биографии. Очень похоже, что биография подчищалась. – Таныч Соков ждал, когда магистр сделает какой-нибудь четкий жест: почешет нос, потянет мочку уха, хлопнет в ладоши... Это будет сигналом телашам кинуться на Таныча. Брать постараются живьем, чтобы после каленым железом доискиваться до правды, – Я посчитал необходимым провести дополнительную проверку. Оказалось, этот Шрамов в авторитете...

Солнце сквозь шторы слепило перекрывшего дверь бойца. Экран затянуло рябью – кино кончилось. Рука Станислава Анатольевича потянулась в нагрудный карман за носовым платком, хотя особой щепетильности в вопросах гигиены прежде за магистром не наблюдалось. В том и состояло преимущество Таныча, что телаши ждали полностью исполненного сигнала, а Соков не ждал.

Удар в висок. Один готов, свернулся в углу калачиком. Со стеллажа лавиной поползли видеокассеты. Таныч оттолкнулся подошвами, по пути вздыбил стол и толкнул его на двоих, вцепился в глотку магистра, но не чтобы убить – дефицит времени – чтобы дернуть магистра на себя и мимо себя швырнуть в увернувшихся от стола бойцов. Взорвался грохнувшийся телевизор. В выигрыше ровно одна секунда. Достаточно, чтобы оказаться за дверью уже с услужливо впрыгнувшим в ладонь «стечкиным».

* * *

Вместо бескрайней степи – заурядный питерский пригород под названием Всеволожск.

Вместо костров полыхает в окнах электричество, вырабатываемое для Питера и области атомной электростанцией в Сосновом Бору. Вместо шатров – ряд двухэтажных кирпичных коттеджей, окруженных высокими заборами и ненавистью местных жителей. Вместо фыркающих и бьющих копытами коней во дворах дожидаются седоков забрызганные грязью автомобили, преимущественно «нивы» и «девятки».

И табор никуда уходить из Всеволожска не намерен. Ни в небо, ни в иные регионы. Цыгане осели здесь прочно, надолго, с прицелом на «навсегда».

– Это все твое. – Михай Бронко с крыльца особняка щедрым жестом обвел прилегающее пространство.

С этого крыльца отлично просматривалось крыльцо соседнего дома. Цыганские дома обращены входами друг к другу – видно, дает о себе знать генетическая память о кибитках, ограждающих стоянку в степи. А что еще важно – жилище ромал повернуто «лицом» друг к другу и боком к улице, по которой ходят все, кому ни лень.

– Дорогому гостю ромалы отдают самое лучшее, отдают последнее, – сказал Пеплу барон.

Смугляне, доставившие Сергея во Всеволожск, курили и шептались, сбившись в кучку возле остывающих после ездового дня «жигулей». Вроде бы просто беседуют люди, а вообще-то перекрывают дорогому гостю пути к бегству. Верка уже проскочила в дом... и вправду, зачем нужна женщина при мужских разговорах?

– Ты дорогой для нас гость. Ты же не гадже, ты почти что рома, ты наш, – приветливо улыбался Михай, слепя золотозубьем.

Пепел знал, что он не гадже, пусть не говорит по-цыгански и с обычаями знаком весьма поверхностно.

Гадже в переводе с языка ромал означает «нецыган», то есть любой чужак. А чужаков цыгане не любят так же, как не любят и их самих во всех странах и на всех континентах, даже в Румынии и Молдавии недолюбливают. Но если ты когда-то доказал, что не враг кочевому народу, снимут с тебя проклятие слова «гадже» и допустят к цыганской жизни. Пепел однажды, было дело, доказал...

– Проходи в дом, проходи, брат. – Барон взялся за бронзовую, в виде львиной головы дверную ручку.

Конечно, Бронко и Пепел слышали друг о друге, но встретились сегодня впервые. А барон вел себя так, словно они с Пеплом знакомы тысячу лет, со времен исхода племени цыган из Индии, превратившего жизнь ромал в бесконечную дорогу, в нескончаемую «романо дром». И, казалось, барон готов подарить Пеплу все цыганские клады, готов безвозмездно поделиться с ним великими тайнами кочевого племени... так казалось. Пепла же больше интересовало другое: готов ли Бронко подарить ему жизнь и защиту безо всяких «если», аннексий и контрибуций. Хотя нечего тут гадать – конечно, не готов, понятно, потребует взамен ПЛАТЫ. И будут ли условия приемлемы? А если не будут приемлемы, тогда как унести ноги из табора, вросшего бетонными фундаментами во всеволожскую землю?

Они вошли в дом. В доме горели все лампочки до единой. Электричество, выливаясь из многорожковых люстр и многочисленных бра, затапливало коридоры и комнаты. И не было иных дверей, кроме входной. Все прочие дверные проемы завешивались цветастыми пологами, которые сейчас были откинуты.

– Я знаю, что тебе трудно. Я ни о чем тебя не спрашиваю. – Барон, идущий первым, вскинул руку в массивных перстнях. – Мне довольно знать того, что плохие люди ищут тебя и тебе нужна защита.

Они вошли в гостиную, большую часть которой занимал стол. К стенам жались древнего вида горки с посудой, антикварной потрепанности шкафы и прочая кухонная мебель в стиле «до Потопа». Ритм в гостиной отстукивал здоровущий, с каким и на большую дорогу не стыдно выйти, маятник настенных курантов, сработанных «под старину». В углу комнаты на табурете сидела старуха, курила папиросу, вставленную в длинный мундштук. Никаких эмоций не отразилось на ее коричневом морщинистом лице, она не пошевельнулась, лишь окутала себя новым табачным облаком.