Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход - Реймонд Чандлер

— Какой руки?

Ее глаза расширились:

— Какая разница? Я не знаю. Он лежал поперек шезлонга, голова свешивалась с одной стороны, а ноги — с другой. Нужно ли столько говорить об этом?

— Хорошо, — сказал я. — Я ни черта не смыслю в здешних приливах и течениях. Его может вынести на берег и завтра, и через две недели. Если мы провернем это. Может быть, его найдут не скоро и не узнают, что его застрелили. А может быть, его вовсе не найдут. В здешних водах водится барракуда и прочая дрянь.

— Если вы хотите, чтобы меня стошнило, вы близки к успеху, — сказала она.

— Таковы обстоятельства. Кроме этого, я думал, не могло ли это быть самоубийством. Тогда нужно положить револьвер обратно. Он, знаете ли, был левша. Поэтому я спросил, у какой руки лежал револьвер.

— А-а. Да, он был левша. Вы правы. Но это не самоубийство. На это не способен этот ухмыляющийся самодовольный типчик.

— Иногда человек убивает самое любимое существо на свете, говорят. Может быть, даже самого себя?

— Не этот тип, — сказала она коротко и решительно. — Если нам очень повезет, подумают, что он упал с балкона. Господь свидетель, он был достаточно пьян. А тем временем я окажусь в Южной Америке. Мой паспорт все еще действителен.

— На чье имя выписан ваш паспорт?

Она протянула руку и провела кончиками пальцев по моей щеке.

— Скоро ты обо мне все узнаешь. Не спеши. Все узнаешь, все мои секреты. Потерпи пока.

— Угу. Посекретничай пока с дорожными чеками. У нас в запасе час или два темноты, а потом еще час-два, пока туман не рассеется. Займись чеками, пока я одеваюсь.

Я вытащил ручку из кармана пиджака и дал ей. Она подсела к лампе и принялась подписывать чеки, высунув кончик языка от усердия. Она писала медленно и тщательно. Она подписывалась: Элизабет Мэйфидд.

Значит, смена имени была задумана еще до выезда из Вашингтона. Пока я одевался, я задумался: неужели она по дурости и впрямь верит, что я помогу ей избавиться от трупа?

Я отнес стаканы на кухню и захватил пистолет. Немного подождал, пока за мной закроется дверь, и спрятал пистолет и обойму в духовку. Я сполоснул стаканы и вытер их. Вернулся в комнату и быстро оделся. Она даже не посмотрела в мою сторону, подписывая чеки.

Когда она закончила, я взял чековую книжку и пролистал ее чек за чеком, проверяя подписи. На все эти тысячи мне было наплевать. Я сунул чековую книжку в карман, выключил лампу и открыл дверь. Бетти стояла совсем рядом.

— Выходи незаметно, — сказал я. — Я подберу тебя на шоссе, там, где кончается забор. — Она обернулась ко мне:

— Можно ли тебе доверять? — тихо спросила она.

— В определенной степени.

— Что ж, по крайней мере, искренний ответ. Что будет, если нам не удастся провернуть это дело? Если кто-то сообщил о выстреле в полицию, если его нашли, если мы войдем, а отель кишит полицейскими?

Я стоял, не сводя глаз с ее лица, и не отвечал.

— Я думаю вот что, — сказала она очень тихо и с растяжкой, — ты меня живо продашь. И пяти тысяч долларов у тебя не будет. Эти чеки станут просто бумажками. Ты не посмеешь предъявить их к оплате.

Я по-прежнему не отвечал.

— Ах ты, сукин сын, — она не повысила голоса и на полтона. — Зачем я вообще пришла к тебе?

Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Она вырвалась.

— Не за этим, — сказала она. — Точно не за этим. Есть одно мелкое обстоятельство. Я знаю, что оно ничего не значит, — этому меня научили учителя-профессионалы — уроки были долгие, трудные, мучительные, их было много, и я их выучила наизусть. И все же — так уж получилось, что я его не убивала.

— Может, я верю в это.

— Не трудись, — сказала она. — Больше никто не поверит.

Она повернулась и выскользнула за дверь, сбежала по ступенькам, пробежала меж деревьев и скрылась в тумане.

Я запер дверь, сел в машину и поехал по дорожке мимо закрытой конторы с лампочкой над ночным звонком. Эсмеральда крепко спала, но грузовики неслись по каньону со стройматериалами, нефтью, контейнерами — всем, что нужно городу для каждодневной жизни. Они ехали с включенными фарами, медленно и тяжело поднимаясь в гору.

В пятидесяти метрах от ворот она вышла из тени забора и села в машину.

Я включил фары. Где-то в море завывала сирена катера. Наверху, в просвете между облаками, с ревом пролетела эскадрилья истребителей. Не успел я вытащить зажигалку из щитка и прикурить, как они скрылись.

Она сидела недвижно рядом со мной, смотрела прямо вперед и молчала. Она не видела тумана, не видела кузова грузовика, ехавшего перед нами. Она не видела ничего. Она просто сидела, окаменев от отчаяния, словно по дороге на эшафот.

А может, она просто умела наводить понт, как мало кто другой на моем веку.