Crime Story №3 - Наталья Солнцева

«Все. Я спятила», – в ужасе поняла Елена.

И вдруг услышала детский голосок – очень испуганный и смутно знакомый:

– Ленка! Сальникова! Ты где?

«Ниночка?» – мелькнуло у Елены.

Так звали ее школьную однопартницу и подружку. Но только откуда ей здесь, в консерватории, взяться? Уже ведь пять лет, как она с предками в Штаты эмигрировала.

– Ленка! Выходи! Я боюсь! – продолжал между тем надрываться Ниночкин голосок.

А Елена тем временем с изумлением разглядывала собственные руки: они тоже стали совсем маленькими, с обгрызенными ноготками, на безымянном пальце дешевенькое пластмассовое колечко. И платье на ней оказалось темно-синее, школьное, ровно по острые, детские коленки…

«Врача! Психиатра! Нужно в дурдом звонить! Пусть приезжают», – подумала Лена.

Вышла из закутка – и обалдело замерла: перед ней действительно стоит школьная подружка Ниночка. И выглядит ровно так, какой она была в начальных классах. И ругается таким же тонким, капризным голоском:

– Редиска ты, Сальникова! Фиг ли прячешься? Сама умная, что ли?!

– Я… я… – совсем растерялась Лена. И совсем невпопад спросила: – Слушай, Нин, а какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девяностый, – машинально откликнулась одноклассница. И тут же подозрительно уставилась на подругу: – Ты чего дуркуешь?

– И мы с тобой… сейчас учимся в школе? – продолжала Лена. – А в каком классе?

– Точно: крыша поехала, – констатировала Нинка.

– Пожалуйста, – кротко попросила Леночка.

– Ну, во втором «А», – хмыкнула подруга.

– Just incredible…{Просто невероятно… (англ.)} – пробормотала Сальникова.

– Чего-чего?! – изумилась Нина. А Лена вспомнила, что английский во втором классе они еще не проходили.

* * *

Прошла всего неделя, и Лена Сальникова полностью освоилась в собственном прошлом. За своей покорябанной партой в классе (их только в 1998 году на новые заменят). В изученном до последней трещинки кабинете, где училка терзала ее специальностью – и пока что щеголяла роскошным пучком, еще не знала, бедняга, что через пять лет полностью облысеет. В родительской квартире. В метро, где вместо магнитных карточек в автоматах пока что грохотали пятикопеечные монеты… И только к магазинам с пустыми полками и вареной колбасой, которую заворачивали в жесткую серую бумагу, привыкнуть было сложнее. Очень хотелось то йогурта, то киви со взбитыми сливками, то мюсли на завтрак, а мама вместо этого все готовила и готовила отвратительную геркулесовую кашу. А папа, тайком от жены (та настаивала, что питание у Лены, то есть у ребенка, должно быть исключительно «детским»), подсовывал дочке тонко нарезанную сырокопченую колбаску… И даже не верилось, что эти милые, заботливые, любящие родители всего через восемь лет назовут ее «шлюхой, притащившей в подоле», и «нахлебницей, севшей с ребенком на их шею».

Учиться в школе оказалось несложно – подумаешь, арифметика, сказки Пушкина, приставки «при» да «пре». В музыкалке – а играть там в силу юного возраста надо было лишь простецкие польки и, как верх мастерства, бетховенскую «К Элизе» – шло еще легче. И, вот уж, блин, дежавю, учителя опять заговорили о том, что ей, Лене, очень скоро светит «Гран-при»… Немного сложнее было общаться с одноклассниками – чтоб не спугнуть их каким-нибудь взрослым словечком вроде корреляции или стагнации. И тем более – с учителями, особенно с классной, которая на полном серьезе уверяла своих подопечных, что через пятнадцать лет, в 2005 году, в Советском Союзе не останется ни единого человека, живущего в коммунальной квартире, а все, как одна, машины на дорогах оснастятся безопасными для экологии электродвигателями… Ну и еще постоянно свои мысли приходилось скрывать. А то мама уже как-то спросила дочку: почему, мол, у тебя лицо вечно озабоченное, будто у старушки? Не объяснишь ведь, что она, Лена, старушка и есть. И вообще – насколько непривычно жить, когда знаешь и про грядущие путчи, и про инфляцию, и про частую смену президентов… И, конечно, о том, что ты никогда не получишь «Гран-при».

Лена почему-то в этом не сомневалась. Пусть и явилась она в прошлое с солидным, как говорится, багажом, пусть и может прямо сейчас, во втором классе, сыграть сложнейшую колыбельную Дворжака, а все равно: не видать ей главных призов, на роду не написано. Потому что вон Женька Котиков, даже без всяких бонусов типа пятнадцати лишних лет, а уже играет душевнее, чем она. Азартней. Ярче. Талантливей. Так и зачем спорить с природой? Нет у нее таланта к музыке – и нет. Не лучше ли попробовать эту природу как-нибудь по-другому обыграть?

И однажды вечером, когда дома присутствовали и, как всегда, грустный папа, и усталая мама, Лена им заявила:

– Я больше не хочу заниматься музыкой.

– Что с тобой, доченька? – перепугался отец. – Ты не заболела?

– Ну и чем же ты хотела бы заниматься вместо фортепиано? – сухо поинтересовалась мама. – В швейное ПТУ готовиться будешь?

– Нет, папочка, не волнуйся: я не болею, – ответила Лена отцу. А маме заявила: – Ну почему же сразу в ПТУ? У меня, вообще-то, другие планы.

– Какие же? – скептически прищурилась родительница.

– Во-первых, я хочу заниматься большим теннисом. Серьезно. Профессионально. И на случай, если в спорте карьера не сложится, буду готовиться в институт. В престижный. Типа Плехановского или Финансового.

– Ты сказала – теннис?! – в ужасе переспросил отец. – И Плехановский институт?! Но зачем?!

– Кто тебя этому научил? – потребовала ответа проницательная мама.

– Никто не учил, – пожала плечами Лена. – Я сама так решила.

– Но теннис – это же так скучно! И совсем непрестижно! И вообще: спорт – это для тупых! – взмолился отец.

– И зарабатывают эти спортсмены жалкие копейки, – припечатала мама. – А бухгалтеры – еще меньше.

«Ага, – вздохнула про себя Лена, – рассказать бы тебе про Машу Шарапову с ее двадцатью миллионами долларов в год… Или про зарплату главного бухгалтера, скажем, в банке».

Но рассказывать, конечно, не стала. Вместо этого заявила:

– Вообще-то, воспитывать меня поздно. Я уже все решила и прошла отбор в «Спартаке». Одна молодая тренерша меня к себе в группу взяла. Рауза Исланова зовут.

«Если уж таких детей, Марата и Динару Сафиных, вырастила, значит, и меня чему-то научит».

– И еще: переведите меня из музыкалки в английскую спецшколу, – пользуясь тем, что родители ошарашены, попросила Елена, – а то без иностранного языка скоро будет совсем никак. А я хочу быть во всеоружии.

– В чем ты хочешь быть? – изумленно переспросила мама.

– Во всеоружии, – повторила девочка. – А что, красивое слово. Я его вчера по телевизору слышала в программе «Время».

– Но как же, Леночка, музыка? Тебе не жаль ее бросать? – тихо спросил папа. – Я так хотел, чтобы ты всю жизнь играла…