Дело Нины С. - Мария Нуровская

Владек на это ничего не ответил, сплюнул только в крапиву возле канавы и свернул к хате.

Он бы удрал в деревню, но отец тотчас книгу из кофра достал, которую прятал туда на ночь, и велел дальше читать.

– Не тараторь только, чтоб я все как нужно понял, – потребовал отец.

– На чем это я остановился? – спросил Владек.

– Дык ведь я заложил страницу, – сказал отец, устраиваясь поудобнее на сундуке в кухне.

Она в одежде легла на кровать. По потолку ползали жирные мухи, поблескивая перепоясанными желтоватыми брюшками. Одна из них оторвалась вдруг от балки и, сделав небольшой круг в воздухе, села на самую середину липучки.

– Вот тебе, чертовка! – обрадовалась Марта.

Муха жужжала невыносимо. А потом попыталась любой ценой вырваться из ловушки. Лапки вязли в липкой мази. Она ползала взад и вперед, взад и вперед, от одного к другому краю клейкой ленты.

– Ну ты и настырная, – покачала головой Марта.

Она встала с кровати и, осторожно взяв муху за крылышки, помогла ей освободиться.

– Лети, я дарю тебе жизнь!

Она подошла к окну. Люди возвращались с сенокосов. Бабы о чем-то судачили, но, заметив Марту в окне, вдруг умолкли.

Чуть погодя одна из них сказала:

– И чего она с этими деньжищами делать-то будет?!

Марта сняла с вешалки плащ и вышла на дорогу.

Смеркалось. С лугов тянуло вечерней прохладой, смешанной с запахом скошенной травы.

Через час отец закрыл глаза, и голова у него стала падать на грудь, а когда Владек замолчал, он тут же встрепенулся:

– Ты чё остановился? Я слушаю.

Марта дошла до мостика, за которым простирался луг Гженготов. Только их участок не был еще весь скошен. В некоторых местах трава доходила ей до пояса. Толстые стебли цеплялись за плащ и обвивались вокруг ног. Она легла на землю, закинув голову. И ощутила запах придавленного вереска. Солнце начало светить прямо в глаза, поэтому ей пришлось крепко зажмуриться. И все стало красным, оранжевым, золотисто-пурпурным от солнца. А над ней лицо Inglés… и тяжесть тела и его руки… Она встала, стуча зубами, в помятом, намокшем от росы плаще. Почему? Почему она по-прежнему одна?

Они читали до полудня, потом Владек растянулся на лавке и сказал:

– Шабаш!

– Сегодни надось закончить, – запыхтел отец.

– Дык мы уж закончили.

– Как это закончили? – раскипятился отец. – А нука, прочти последнее предложение.

– «Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю».

– И пишет «конец»? – спросил он, не веря сыну.

– Не пишет, но есть черточка. Оно и так понятно, что конец.

– А это отчего ж?

– Отчего? Оттого! Придет офицер, он в него стрельнет, а его потом до смерти солдаты забьют.

– Дык этого ж не написали.

– В книжках, тятенька, всего не пишут, надось порой пораскинуть умом.

– Но ей-то этот Инглес нужон, поди, не для того, чтоб он ее пришиб, – сказал он, явно озадаченный.

– Тятя, чё вы брешете?

– А ты чё, не знаешь, что Марта ждет Инглеса, а ты в сам раз в этого Инглеса годишься.

Владек онемел.

– Мне-то это на кой? – пробормотал он наконец. – Все знают, что она малость придурковатая.

– А наследство получила!

– Коль, тятенька, на чужие башли заритесь, то и идите к ней сами, ведь вы холостой.

– Не холостой я, дурень, а вдовец.

Владек уже ничего не ответил, только снял шапку с крючка – и за дверь.

«Чего с дураком говорить», – подумал Гженгота-старший, а потом достал из шифоньера зеркальце и

принялся разглядывать себя. Не помешало бы усы подчернить…

Он поискал краску. И тотчас стал выглядеть моложе. Сбросил рубаху и выпятил грудь.

– Эх, поседел-то как, – покачал он головой.

Подумал, а может, и на груди волосы тоже подкрасить, но махнул только рукой. Примерил пиджак, тесноват как-то сделался, поэтому натянул черный свитер сына. И вышел из дома.

Начался дождь, сено как пить дать сгниет, но если бы с Мартой дело пошло – выгода была бы большая. Хлева для свиней сразу бы каменные поставили, да и стадо можно было бы увеличить даже вдвое. И овин старый, крыша того и гляди просядет.

И так он дошел до правления гмины , где по-прежнему жила Марта, хотя материалы на постройку дома уже привезли.

Он боролся с самим собой у двери и все не мог собраться с духом, чтобы войти. Когда же подумал, сколько сена пропадет, злость его взяла, и он постучал в дверь.

Через какое-то время услышал шаги на лестнице, а потом Марта спросила:

– Кто?

– Инглес, – ответил он.

Секунду за дверью было совсем тихо, наконец заскрежетал засов.

Гженгота вошел в сени.

Они смотрели друг на друга. Марта стояла в полосе света, падающего из полуоткрытой двери наверху. Волосы у нее были коротко подстрижены под гребенку. Она была удивлена, что это был именно Гженгота. Но когда пригляделась к нему получше, то заметила, что у него крепкие и широкие плечи и для своего возраста он строен и упруг телом. Нравился он ей в этом черном свитере. Да, он мог быть Inglés.

– Идем наверх, – сказала она шепотом.

Первое, что он сделал, это повернул выключатель. Затем, в темноте, одним движением сбросил свитер и подошел к девушке.

Дотронулся до ее спины. Она показалась ему какой-то худой. Рука наткнулась на торчащую лопатку, и что-то такое сжало ему горло.

А она повернулась к нему. Ее лицо было скрыто в сумраке, только волосы отливали блеском. Он протянул руку и коснулся ее лица. Сам не знал, как прошептал:

– Заюшка.

– Заинька, – поправила Марта, но он, наверно, ее не слышал.

Потому что оба, по-видимому, перестали быть собой, только Марта знала об этом и раньше, а он узнал лишь сейчас, когда она так стояла в темноте и волосы у нее блестели.

Она закрыла глаза и наклонилась, а потом встала на колени перед Гженготой и прижалась головой к его ногам. Он ощущал через брюки ее горячее дыхание. Ее пальцы нетерпеливо блуждали по нему. Она спешила. Ей

в ноздри ударил запах раздавленного вереска, и солнце начало бить прямо по векам.

– Иди сюда Inglés, ну, иди же, иди, – шептала она отрешенно.

И он почувствовал, как ломающиеся веточки вереска ранят ему тело, врезаются в кожу, причиняют боль. Бездна открылась перед ним, и он несся в нее очертя голову.