Спасти шпиона - Данил Корецкий

Семаго понюхал рюмку, покачал головой, отставил в сторону. Достал из холодильника початую бутылку «Мартеля», плеснул коньяк в чистый бокал на две трети, заглянул в него задумчиво и опрокинул в себя.

– Вот это другое дело!

Майор повторил процедуру.

– А не выслуживаться надо было – своим умом жить! – сказал он, сжав зубы. Глаза после выпитого налились кровью, он ожесточенно ткнул себя указательным пальцем в лоб. – Вот этим самым! Своим! Вот как я!..

Он наткнулся взглядом на Сперанского, нахмурился, вспомнил запоздало:

– Может, вам тоже? Французского? Хотя вы и свой-то не пьете…

– Извините, давление…

Но Семаго уже забыл про свое предложение. Он перенесся в мир совсем других проблем.

– Ничего, хоть теперь до них дошло, – бывший майор стукнул ладонью по столу. – И то ладно… Устал я строем ходить. Жить строем устал. А тут, как-никак, коммерция, свобода… Тут я генерал! А получаю больше генерала. И вообще… Наташка!! – вдруг страшно заорал он куда-то в пространство. – Чего пришипилась там? Иди сюда!!

Писатель вопросительно посмотрел на Семаго, он не знал, что в доме еще кто-то есть. Боров качнул головой и улыбнулся улыбкой превосходства: дескать, щас удивлю. Через минуту в кухне появилась девушка в расписанном золотыми драконами черном халатике наподобие кимоно, с мордашкой одновременно распутной и простодушной, даже милой. Сперанский отметил безукоризненной формы ноги и совершенно дурацкие зеленые то ли носки, то ли гетры на этих ногах.

– Это Наташка, ей всего двадцать восемь, – торжественно прогудел Семаго. – Переводчиком в моей фирме работает. Деньги переводит… на шмотки и косметику. Всю Камасутру наизусть знает, а чего не знает, то сочинит. Ценный кадр!

Наташа стояла в центре кухни, задиристо расставив ноги на ширину плеч, воткнув острые кулачки в бока, и смотрела куда-то поверх головы Сперанского. В ее позе чувствовалась привычка, скука, словно она участвует в поднадоевшей фотосессии.

– Ну, скажите, – снова заорал Семаго, – у кого из наших полковников и генералов есть такая телка?!.. Такая грудь! Такие ноги! Да ни у кого! Класс, а?!

И хотя майор не срывал с нее при этом черное с золотом кимоно, Сперанский был вынужден согласиться с этим утверждением. И хотя его интересовали «телки» лет на пятнадцать моложе, он лицемерно сказал:

– Просто красавица! Я вам завидую!

– То-то же! Давай, дуй отсюда!

Получив покровительственный шлепок по мягкому месту, Наташка мгновенно исчезла.

– …Ну а уж я, со своей стороны, обеспечу, чтобы ваше имя среди прочих стояло на титульном листе, – Иван Ильич постарался вернуть разговор в прежнее русло. – Очень солидная компания консультантов: психолог из МГУ, генерал из Главного штаба РВСН, отставной начальник одного из полигонов, бывший командир БЖРК…[3]

Майор закусил сушкой из вазы и рассеянно кивнул.

– Итак, давайте по порядку, – говорил Сперанский, возвращая голосу привычный покровительственный тон. – Вот вы распределились, приехали в семьдесят втором на полигон в Дичково. Четверо выпускников Высшего ракетного училища, вчерашние дети. Скажите, какое было первое…

В следующую секунду Иван Ильич Сперанский, весящий девяносто пять килограммов, оказался зажатым между стеной и холодильником, лацканы его пиджака и сорочка трещали в железных лапах Семаго, а лицо майора красной тучей заслоняло весь остальной мир.

– Так ты из-за Дроздова пришел? А-а? – Майор дохнул на него опасной смесью паров «Мартеля» и «Московского». – Говори, сука, все равно узнаю!!.. Кто ты такой? Из каких органов?! Из КГБ, как сам в книжке и написал?!

Сперанский попробовал вывернуться, но по некоторым признакам понял, что любое активное сопротивление чревато последствиями – Семаго сейчас способен на все. И сразу стало ясно как день: вот же он, сучий выродок, изменник, шпион, которого ищет Евсеев! Вот он! Держите!

Только никто шпиона не держал, наоборот – держали Сперанского. Держали крепко. Иван Ильич, человек в общем-то рациональный, предусмотрительный, с опозданием понял, какой непоправимой ошибкой было являться без подстраховки, в одиночку, на разговор к человеку, которому в принципе нечего терять. Если бы был Носков… Драться бы он, конечно, не полез, но мог выскочить, на помощь позвать, к соседям позвонить…

– Не знаю… никакого Дроздова, – он старался говорить как можно спокойнее, насколько позволяло сдавленное горло.

Ударить головой. Потом коленом в пах. Несмотря на свои шестьдесят, Иван Ильич хотел жить долго и счастливо, и толстый мальчик внутри вторил истошным воплем: хочу! хочу! Он собрался, прицелился…

Нет, чего-то не хватало. Решимости. Опыта физических противоборств. Куража. Семаго был на одиннадцать лет моложе и не сидел целыми днями за компьютером. А у литератора Сперанского под черепной коробкой молотом ухало давление, руки дрожали, колени подкашивались.

Но и Семаго тоже медлил. Некоторое время он пыхтел, бесцельно втирая туловище Сперанского в угол, и вдруг проревел по-детски обиженным голосом:

– Вре-о-ошь!

В тот же миг его хватка ослабла, руки упали. Отшатнувшись, майор сделал несколько шагов назад, уперся в стол. Врезал кулаком по вазочке с сушками, вазочка слетела на пол и разбилась вдребезги, стоявшая рядом бутылка «Мартеля» подскочила и упала, брызнув драгоценным содержимым. Семаго испугался, бережно подхватил ее, поставил на место, – нет, взял снова, приложился прямо к горлышку, словно прощения просил, сделал несколько шумных глотков.

Потом вытер губы рукавом, исподлобья взглянул на Сперанского, все еще подпирающего холодильник.

– Пардон, извиняюсь, – пробормотал. – Вырвалось. Садитесь же…

Сперанский одернул на себе пиджак, заботливо расправил воротник сорочки. Сказал, стараясь не выдать волнения:

– Я лучше зайду как-нибудь в другой раз, – и направился в прихожую.

Семаго скривился, как от сильной боли, перегородил ему дорогу своей ручищей.

– Да погодь ты!.. Вы, то есть… – Он окончательно смутился. – Не придете ведь. Я знаю. Не позвоните даже. И в книжке своей напишете, что Семаго упился, убить вас хотел… Или вообще ничего не напишете. Э-эх!.. – Семаго убрал руку, махнул с безнадежностью: мол, ладно, идите вы все. Отвернулся, пробормотал в стену: – И все будут по-прежнему думать, будто это я Дрозда порешил тогда…

Сперанский остановился, рассматривая его мощный кабаний загривок и что-то соображая. Ситуация изменилась. Вместе со страхом и болью ушла уверенность в том, что Семаго и в самом деле пытался его убить.

– А что же еще я напишу? – пустил он в голос обиженную дрожь. – О чем? Подозреваете меня в чем-то – так прямо и скажите, зачем за грудки хватать-то?..