Музыка сфер - Элизабет Редферн

Александр принес зеркало своего телескопа, чтобы Персиваль его подполировал. Обычно он живо предвкушал прогулку сюда через Кларкенуэллский выгон мимо пустырей, где играли дети. Но в этот вечер Александр не испытывал простого удовольствия, как в прошлые посещения мастерской, потому что два дня назад его брат Джонатан категорично потребовал от него сведений. И Александр пришел сюда с крайней неохотой, чтобы тем или иным способом навести у своего ничего не подозревающего друга справки о наблюдателях звезд в изгнании.

В довершение всего Персиваль, занятый осмотром зеркала, тщательно проверял, все ли потемнения удалены из амальгамы его покрытия, медлил с ответом на его робкий вопрос. Александр, опасаясь, как бы ему не пришлось повторить вопрос, утер пот со лба большим смятым платком и продолжал ждать. Снаружи прогромыхала повозка, запряженная двумя усталыми одрами. На минуту стук обитых железом колес и лошадиных копыт заполнил маленькую мастерскую.

Наконец Персиваль, глядя на него сквозь очки в проволочной оправе, сказал:

— Французские астрономы? Вы про Товарищество Тициуса?

В душной жаре мастерской Александр ощутил что-то вроде озноба.

— Да, — сказал он. — Это самое название. Товарищество Тициуса.

Персиваль кивнул.

— По воле случая, — сказал он, — мне не далее как в прошлом месяце довелось привести в порядок некоторые их инструменты. — Он помолчал, осторожно поворачивая зеркало руками в перчатках. Вновь Александр испугался, что он больше ничего не скажет, и придется вновь задать ему вопрос. Но тут оптик посмотрел на него.

— В Кенсингтоне есть небольшая их группа, — продолжал он, — возглавляемая Гаем и Августой де Монпелье, братом и сестрой. Они были видными членами Товарищества в Париже и друзьями некоторых великих астрономов: Байи, Мессье, де Сарона… Ах, такие даровитые люди, ныне покойные, все покойные… — Он скорбно покачал головой. — Августа и Гай де Монпелье спаслись от бойни, но в самую последнюю минуту. Были вынуждены бежать в Англию, как и многие их соотечественники. И здесь они, насколько в их силах, продолжают свои труды вместе со своими друзьями-астрономами. — Он уже опять ритмичными движениями полировал зеркало. — Вам бы следовало познакомиться с ними.

Александр, слушая, обнаружил, что ему все труднее дышать.

— Почему они захотят познакомиться со мной? — решился он сказать наконец. — Чем я могу заинтересовать таких именитых людей?

Персиваль кротко взглянул на него.

— Как всегда, вы излишне скромны. Вы глубоко осведомлены в различных областях науки. Сам Гершель одобрил ваши труды.

Александр залился румянцем.

— И разве вы не переписываетесь с Лапласом всем блокадам вопреки? — не отступал Персиваль.

— Только благодаря любезности Королевского общества, которое пересылает мои письма, — пояснил Александр. — Правительство, без сомнения, было бы радо отменить почтовые привилегии его членов, но пока еще почта Общества пересылается свободно и по стране, и за границу.

— Ну-ну, — сказал Персиваль. — Да продлится эта привилегия подольше! Если бы подобным предвидением могли бы похвастать и другие сферы! Война — это такая глупость! — Он встряхнул лоскут полировочной замши. — Я уверен, Августа де Монпелье и ее друзья будут в восторге послушать и о вашей переписке с Лапласом, и о вашем богатом опыте в областях навигации и астрономии.

Тут в мастерскую вошел кто-то получить оставленные для починки очки. Александр отступил в тень и начал ждать. Под его тесной рубашкой и слишком теплым сюртуком каплями стекал пот. Он вытащил платок, чтобы утереть лоб, и продолжал ждать, завидуя мягкой несгибаемой уверенности своего друга в его обхождении с заказчиком.

Кроме очков и окуляров для оптических инструментов, Персиваль изготовлял стекла для изделий своих соседей-часовщиков. Он умудрялся доставать словно по волшебству самые лучшие материалы даже в эти трудные времена. Александр в безмолвном удивлении заметил пирамиду новехоньких труб для телескопов наилучшего качества и прямо из мастерских Лейдена, которые, аккуратно уложенные в углу мастерской, ожидали, чтобы искусные пальцы Персиваля и безупречно настроенные линзы вдохнули в них жизнь.

Кроме того, Персиваль играл на скрипке с истовым и точно отмеренным экстазом. Иногда он принимал приглашение Александра поужинать у него дома, и для Александра удовольствие, которое доставляли ему эти вечера, было чем-то, что он не был всостоянии выразить словами. Он мог делиться звездами, обсуждать их — во всяком случае, до определенной степени, — однако радостью сердца была музыка. И анализировать вдохновенную рассчитанность сонаты Корелли, пытаться объяснять ее мистические контрапункты и пьянящую внутреннюю гармоничность в терминах математики, как делали иные, для Александра было поруганием внесловесного совершенства музыки.

Наконец, зажав свои очки в руке, заказчик удалился. Дверь за ним затворилась, чуть звякнув колокольчиком и на краткий миг было впустив запахи и шум темнеющей улицы. Какие-то дети бежали, гоня обруч по булыжникам, и звук их смеха исчез, тут же растворился, будто сон.

Персиваль запер в медную шкатулочку деньги, которые вручил ему посетитель. Затем он повернул к Александру обрамленное париком худое лицо с острым носом, блестящим, точно клюв какой-нибудь пичужки, и продолжал, будто их разговор ни на миг не был прерван:

— Да, вам обязательно следует познакомиться с Монпелье. Они привезли из Парижа свой телескоп. — Он бережно опустил шкатулочку под прилавок. — Они наблюдают звезды, когда это только возможно. И, разумеется, ведут поиски пропавшей планеты.

Сердце Александра бешено заколотилось.

— Значит, они и их друзья верят в нее?

Персиваль был одним из тех немногих, с кем он говорил о собственных поисках недосчитывающейся звезды. Он знал, что оптик хранит спокойную веру в ее существование и твердое убеждение, что в конце концов ее найдут.

— Они, безусловно, веруют, — ответил Персиваль. — Более того: это цель всей жизни Гая де Монпелье, его мечта — обнаружить пропавшую звезду. Натурально, ему и его друзьям приходится противостоять скептицизму, даже враждебности. Но с какой стати человечество в своей самонадеянности осмеливается заключить, будто все открытия уже сделаны? Гершель не исходил из каких-либо презумпций, он изучал небеса так, будто был первым астрономом, когда-либо обозревавшим их необъятность. И потому без предвзятости, мешавшей стольким ученым увидеть то, что находилось у них перед глазами, он сумел открыть планету, стать первым, кто совершил подобное с античных времен. Так почему бы там не быть еще одной, ждущей, чтобы ее обнаружили? — Он помолчал и добавил более спокойно: — А вы, друг мой, как близко вы приблизились?

— С моих наблюдений прошло почти два года. С тех пор мне ничего увидеть не удалось. — В его голосе звучала печаль. — Мое зрение ухудшилось, а мой телескоп далек от совершенства.

— Но вы сохранили записи своих наблюдений?