Шерлок Холмс. Смерть на коне бледном - Дональд Томас

Я нашел нужную страницу и прочел:

«Сигизмунд воспользовался услугами двадцати двух юных крикетистов, представлявших команды Оксфорда и Кембриджа. Они явились в назначенное время, облаченные в белые брюки и рубашки, кепи и специальные перчатки, на улицу Олд-стайн в Брайтоне. Там они выстроились в линию на расстоянии двадцати ярдов друг от друга. В общей сложности цепочка растянулась на четверть мили. Свидетелем сего был сам принц-регент, истовейший из спортсменов! Письмо заключили в крикетный шар, который один игрок перебрасывал другому (причем с отменной точностью и немалой скоростью) — сначала вперед, а затем назад по цепочке, раз за разом. К концу часа письмо преодолело расстояние в пятьдесят одну с половиной милю. Изобретательный Сигизмунд Холмс таким образом оплатил долг в сто гиней. Если кто-то из наших читателей сомневается, правдивость этого рассказа подтверждают записки знаменитого спортивного журналиста Ч. Дж. Апперли, известного под псевдонимом Нимрод. Уважаемые читатели, владельцы „Лондон лайф“ охотно заплатят две с половиной гинеи за любую другую любопытную историю в подобном духе».

Меня позабавила хитрость Сигизмунда, но я не обратил внимания на упоминание о его внуке. Как уже знают почитатели Уильяма Шерлока Скотта Холмса, в молодости, используя для сцены сокращенный вариант своего имени — У. Ш. Скотт Холмс, он целый год гастролировал по Америке с труппой Шекспировского театра Сазонова, а затем вернулся в химическую лабораторию при больнице Святого Варфоломея и снова занялся расследованием преступлений. Когда мой будущий друг стал консультирующим детективом, он еще более сократил свое имя и назвался просто Шерлоком Холмсом.

Те из вас, кто читал мой рассказ об убийстве на Брикстон-роуд, вышедший в свет под несколько кричащим названием «Этюд в багровых тонах», возможно, помнят об обстоятельствах моего знакомства с Холмсом. Я сошел с «Оронтеса» в Портсмуте[2], не пригодный более к военной службе инвалид, не имеющий почти никаких перспектив на выбранном поприще. Окончательное решение о моей отставке еще не было принято, и меня определили в частный пансион на Стрэнде, где я влачил весьма неуютное существование. Заведение это мало отличалось от тех, где коротали свои последние дни неимущие вдовы и вдовцы. Мое щедрое содержание составляло четыре фунта и шесть пенсов в неделю.

Еще в госпитале, в Индии, я откладывал бо́льшую часть жалованья и пособия по инвалидности: тратиться там было совершенно не на что, и даже такая роскошь, как курение, мне не дозволялась. Теперь же за недели, проведенные в Лондоне, скопленные средства постепенно таяли.

В Англии у меня не было родных, кроме дальних родственников в Девоншире. Так что наследства или денежной помощи ждать не приходилось.

В Лондоне, этом городе развлечений, трудно ничего не делать. Неделя проходила за неделей, и я тратил свои скудные сбережения гораздо привольнее, чем собирался. Читатель может легко вообразить мои тогдашние настроения — постоянные мрачные размышления об утерянном здоровье и грозящей нищете. Что же касается женитьбы, какая бы женщина в здравом уме пошла замуж за человека с подобными перспективами?

Именно таким мыслям я и предавался, когда шел по Пикадилли тем январским утром. По знаменитой улице разгуливало немало господ, выглядевших куда богаче меня самого. Мимо проезжали легкие экипажи, запряженные ухоженными гнедыми меринами. Вот прогрохотала карета с гербом. Я же с трудом мог позволить себе простой кеб.

Именно тогда одно совпадение изменило всю мою жизнь. Я свернул с запруженных экипажами улиц возле Гайд-парка, часы как раз пробили двенадцать. Я решил, что с сегодняшнего дня начну экономить и первым делом найду себе более непритязательное жилье. Но что может быть дешевле пансиона? Бог знает, где искать подходящий ночлег. И все же мне захотелось отпраздновать благое начинание, позволив себе напоследок небольшую роскошь, и я отправился в бар «Критерион» на Ковентри-стрит, неподалеку от площади Пикадилли.

Тут и произошел тот счастливый случай: кто-то похлопал меня по плечу. Через мгновение меня уже по-дружески приветствовал молодой Стэмфорд, который когда-то работал у меня фельдшером в больнице Святого Варфоломея.

Мы обменялись положенными любезностями и разговорились. Я описал ему свои злоключения в Афганистане, теперешнюю незавидную ситуацию и, поскольку мы были неплохо знакомы, упомянул, что собираюсь переехать из пансиона, но пока не знаю куда. Стэмфорд тут же рассказал о своем приятеле, некоем Шерлоке Холмсе, который нынешним утром тоже говорил ему, что ищет квартиру. Более того, этот самый Холмс присмотрел одно весьма приятное местечко на Бейкер-стрит, но ему требовался компаньон, чтобы делить пополам расходы. Стэмфорд думал, что предложение Холмса адресовано ему, но сам он, как говорится, был уже вполне устроен.

Хорошо помню свою радость: это стечение обстоятельств разом разрешало все мои затруднения. Ведь если мы будем снимать жилье вместе, то и арендная плата вполовину уменьшится.

— Боже мой! — со смехом воскликнул я. — Если он действительно хочет разделить квартиру и расходы, то я к его услугам! К тому же мне куда приятнее поселиться вдвоем, чем жить в одиночестве!

И в тот же день в химической лаборатории больницы Святого Варфоломея я был представлен молодому человеку, похожему на ученого. Он был ростом чуть более шести футов, но из-за худобы казался еще выше. На лице его выделялся тонкий ястребиный нос. Мой новый знакомый окинул меня острым пытливым взглядом. В чертах его угадывались напряженность, внимательность и вместе с тем решительность, которую подчеркивали плотно сжатые челюсти. Его физическую силу я ощутил при первом же рукопожатии!

И потому ничуть не удивился, когда позже выяснилось, что Холмс превосходно фехтует и боксирует. Что же касается его силы, я никогда не забуду визит грубияна Гримсби Ройлотта. Он явился к нам с угрозами, а для пущей убедительности вытащил из камина кочергу и согнул ее своими огромными загорелыми ручищами, при этом вены на его шее вздулись и лицо побагровело. В конце концов Ройлотт удалился, а Холмс, с сожалением покачав головой, поднял покореженную кочергу и одним точным движением распрямил ее.

С самого начала нашего знакомства я понял: Холмс никогда не смиряется с неудачей или поражением. Иногда люди, не знавшие его лично, просили меня описать внешность и характер сыщика. В подобных случаях я предлагал вообразить ведущего перекрестный допрос сэра Эдварда Карсона, этого решительнейшего и проницательнейшего из юристов, и сверх того наделить его манерами уверенного в себе лорда Биркенхеда (в прошлом просто мистера Ф. Э. Смита). Еще можно прибавить к этому стремительность покойного лорда Керзона, известного своим «непринужденным превосходством», как он это называл. И все же сравнения не дают полного представления о благородном характере моего друга. Холмс мог без устали, позабыв об амбициях и не ожидая никакой награды, трудиться над делом беднейшего и скромнейшего из клиентов. Именно «помощь нуждающимся» доставляла ему самое глубокое удовлетворение — и этим он занимался из чистой любви к справедливости.