Территория войны - Алексей Пронин

Впереди, у самого гроба, стояли Глотов и все, кого я видел в президиуме собрания и вдоль стен коридора, по которому меня позавчера волокли. Они тоже заметили и узнали меня, и на их лицах читалось одинаковое изумление и неприкрытое беспокойство.

Я поискал глазами Портного и его постоянных спутников – никого из них не было. Вскоре, однако, в связи с названием его фирмы произошел неприятный и очень необычный для похоронных ритуалов инцидент. Около гроба, утопающего в цветах и венках, сначала случилась какая-то заминка или сбой в ритуале, сопровождаемый неуместным шумом, затем собравшиеся расступились, и появился сын покойного. На его лице читалась нескрываемая ярость, с губ срывались вполне угадываемые ругательства, в руках он держал дорогой венок, унося его от гроба, как падаль, как изгаженную тряпку. С этим венком он вышел за пределы церкви и с яростью выкинул его за дверь. Я следил за ним, когда он возвращался: в глазах злоба, челюсти решительно сжаты.

Я вышел за церковную дверь, чтобы взглянуть на причину его недовольства. С отброшенного им в ярости дорогого венка свисала черная лента с золотыми буквами: «Дорогому, безвременно ушедшему деловому партнеру от друзей из «МегаФинанс». Разумеется, венок с такой ленточкой мог вывести из себя кого угодно на этих похоронах. Сначала нахальный рейдер несет своей жертве угрозы и страх, а теперь и венок. Это называется – перебор.

Подошел священник, и собравшиеся, как школьники, сразу притихли и подтянулись. Его серебристо-черное облачение действовало гипнотически, особенно на тех, кто давно не бывал в церкви.

– Прошу самых близких и родных усопшего встать у изголовья, со мной рядом... – Голос священника эхом отдался под сводами полупустой церкви.

Тогда и произошел скандал, который я даже представить себе не мог не только в церкви, но и вообще где-либо перед открытым гробом. Первыми откликнулись на призыв священника встать у изголовья Таня с матерью. За ними просеменила старушка в черных кружевах и еще две женщины, помогавшие укладывать цветы. Сын покойного замыкал эту цепочку. И вдруг Алла, стоявшая позади всех, тоже начала протискиваться в круг ближайших родственников. Она уже подошла к самому гробу и хотела примкнуть к женщинам, но стоявший недалеко сын покойного вдруг заметил ее, и лицо его опять перекосилось в праведном гневе. То ли он разыгрывал роль убитого горем сына, не способного и не желающего сдерживаться, то ли действительно ненависть к женщине, последней подруге отца, прорвала сейчас все препоны. Он закричал, и церковное эхо в ужасе повторило впервые произнесенное под этими сводами слово:

– Вон отсюда, шлюха! Вон от гроба!

Все сначала вздрогнули от этого крика, а потом замерли в растерянности, не решаясь ни на что – ни на слово, ни на движение. Только священник почти сразу прервал повисшую тягостную паузу:

– Уймитесь! Уймите гордыню! Постыдитесь усопшего и памяти его светлой! В храме вы Господнем, в Божьей церкви! Уймите мирские страсти!

Но сын покойного только взглянул мельком на священника, затем молча схватил Аллу за руку и потянул ее от гроба. Стоявшие рядом с ним и пораженные происходящим, все начали молча расступаться, но Алла рванулась из его рук и закричала на всю церковь:

– Я – его жена! Я – Софронова! Законная супруга! Батюшка священник, помогите, защитите! Вот мой паспорт, да что же он такое делает... – Она выхватила из сумочки паспорт и замахала им над головой. – Я – Софронова! Помогите!

Младший Софронов, не обращая ни на кого внимания, продолжал тащить Аллу за рукав. Выдержать это было невозможно, стыд и ярость охватили меня, и я шагнул наперерез и, схватив Софронова за плечи, рывком развернул его и стукнул по бицепсу руки, той, что волокла Аллу. Он от неожиданности отпустил ее, и та, отпихнув его, юркнула мимо остолбеневших заводчан к священнику. Софронов же повернулся ко мне, и мы встретились взглядом

– Не надо так... с женщиной, – очень тихо проговорил я.

Он смахнул с плеча мою руку и шагнул обратно к гробу. Я нашел глазами в толпе юриста, стоявшего по другую сторону гроба. Его лицо показалось мне пунцово-красным. Он, наверное, тоже очень обиделся за Аллу.

Батюшка снова пропел:

– Пустите бедную! Допустите страждущую до гроба. Господь сам ведает, кто кому законный супруг, не судите, не берите грех на душу в этот скорбный день... Проходи сюда, дочка, становись рядом со мной, не бойся, иди ко мне...

Алла рванулась вперед, продолжая сжимать в руке свой паспорт.

Я внимательно рассматривал младшего Софронова. Теперь на его лице читалась не ярость, а растерянность. Он по-птичьи, рывками, поводил головой, глазами рыская по лицам заводских коллег, словно испрашивая совета и каждый раз опять возвращаясь к черной вуали обретенной внезапно родственницы. Никакого стыда за учиненный скандал не чувствовалось, просто его, как и остальных собравшихся здесь заводских и прочих, вдруг поразил новый вопрос: чья она теперь, львиная доля завода, оставшаяся после покойного? Значит, не хамоватого сынка, а этой шустрой шлюшки, недавней секретарши? Но у молодого Софронова это чувство должно быть острее, как, например: значит, сумела-таки охмурить и окрутить старика перед смертью, затащила-таки его в ЗАГС расписаться... Когда же успела? Что это у нее за штамп в паспорте? Где она его себе ляпнула? Так что же, теперь она, стало быть, хозяйка завода, а не он?

Общая неловкость, казалось, постепенно улеглась, глаза потупились или смотрели на усопшего, только мысли у каждого бежали теперь по новым рельсам: все это касалось каждого, кто стоял у открытого гроба директора, расклад заводских хозяев становился иным. Каждый вспоминал, как и что у него складывалось полгода назад с директорской секретаршей.

Восстановив благопристойность, батюшка высоким голосом начал служить панихиду.

– Господи, упокой душу усопшего раба твоего Ивана...

Потом раздались стройные голоса певчих, церковное эхо обострило скорбь, приподняло ее выше, к сводам. Мирские дрязги и склоки незаметно рассеялись среди запахов ладана, стали ничтожными перед величием и тайной смерти.

Панихида тянулась и тянулась, и не привыкшие к церковным службам заводские руководители начали по одному отходить от гроба, слоняться по церкви, разглядывать иконы и утварь, а потом, осмелев, и выходить за пределы храма, на ступени паперти – покурить. Я дожидался Глотова – он был теперь на заводе главный, он один мог отдать мне мотоцикл.

Наконец и этот бывший партийный секретарь, а потому и безбожник, неумело перекрестился и нерешительно двинулся к выходу. Я пошел за ним и в дверях, не смея в церкви говорить о мирском, осторожно взял его под локоть. Тот вздрогнул всей спиной и с вытянутым лицом обернулся ко мне. Мне даже стало неловко, но эта реакция вполне объяснима после часа стояния перед открытым гробом под церковные песнопения.

– Извините... Леонид Кузьмич, вы меня знаете.

– Что нужно? – Он быстро собрался, и в его глазах теперь был только холод.

– Мой мотоцикл стоит у вас на заводе. Полиция его там оставила... по моей просьбе. Нужно ваше указание на выезд.