Головы моих возлюбленных - Ингрид Нолль

Бедный Карстен в полном разочаровании отбыл на Сицилию, тогда как я изо дня в день наслаждалась любовью в том же «фольксвагене», а родители Коры, те и вообще ни во что не вмешивались.

Когда наконец к нам присоединились Фред и Анни Оклей, Кора первая была ужасно недовольна.

– Ну и пугало он себе выбрал, последнего разбора, я-то думала, что вкус у него лучше. И этот пронзительный голосок Микки Мауса.

Анни же пришла в восторг от нас от всех, находила Европу изумительной, хихикала как дура и говорила на ужасном языке, который не имел ничего общего с нашим школьным английским. Вполне добросердечно она старалась делать все, чтобы только понравиться Фреду. А я плавала в таком море счастья, что не обращала внимания ни на Фреда, ни на Анни. Но именно мое равнодушие и любовный расцвет задели какие-то струны. Фред начал часто обрывать свою Анни на полуслове и необъяснимо долго смеялся над любой, самой идиотской шуткой, которая срывалась с моих губ.

Кора внимательно наблюдала за всем происходящим.

– А ты не могла бы заменить Йонаса на Фридриха? Тогда мы избавились бы от этой дуры. Очень практично получилось бы.

Я вытаращила на подругу глаза. С каких это пор любовь бывает практичной?

– Ладно, замнем, – заключила Кора, – с тобой сейчас нельзя разумно разговаривать.

Мы сидели на серых каменных ступенях, которые вели со двора в верхнюю квартиру, сидели и покрывали розовым лаком ногти на ногах. Мать Коры подсела к нам.

– А что будет с пальчиками на руках? – спросила она и неодобрительно подняла красивую руку своей дочери. – И откуда берутся эти траурные ободки, если вы каждый час лезете в воду?

Я тоже смущенно оглядела свои руки. Честно говоря, мы делали педикюр, чтобы отвлечь свежим лаком внимание от грязи и пыли на ногах, а вот маникюр считали слишком уж дамским. Мать Коры показала нам, как это делают француженки: ногти, разумеется, короткие, овально подточенные, а понизу обведены белым карандашом для ногтей.

Подпиливая на предмет демонстрации один из моих ногтей, фрау Шваб как бы между прочим спросила:

– Тебе не дать мои пилюли? Я захватила сюда две упаковки.

Я залилась краской, но не могла выдавить из себя ни звука.

Кора же, с одной стороны, приревновав свою мать ко мне, с другой, находясь по отношению к ней в постоянной оппозиции, зашипела:

– Йонас, в конце концов, и сам медик, он в этом больше разбирается, чем ты, верно, Майя?

Я кивнула. Йонас проявлял осторожность, как он меня заверил, но вообще не любил разговаривать о сексе. Он не говорил, он действовал. Без всякого сомнения, я бы взяла предложенные мне Кориной матерью пилюли, но солидарность С Корой стояла для меня на первом плане.

Позднее я спрашивала себя, почему влюбилась именно в Йонаса. Может, потому, что выбора у меня не было, хотя это выглядит не совсем так. С другой стороны, я походила на перезрелый плод; избавилась от своего кошмарного семейства, хорошо себя чувствовала в избранной мною для себя новой семье, нравилась сама себе в хороших платьях, с загорелой кожей, а еще я была счастлива возможности отдыхать в Италии, первый раз в жизни, – для моих одноклассниц это давно уже не было чем-то особенным. Молодые люди, окружавшие нас, обычно западали на Кору. А тут явился один такой и поглядел в глаза мне, возможно, я бы и так растаяла от любви, будь этот молодой человек даже куда менее подходящим, чем Йонас.

Что я вообще знала о нем? Он хорошо выглядел, он. подобно мне, весь лучился каникулярным счастьем молодого человека, он был загорелый и отпускал дикую бородку. Мне было приятно, когда соприкасалась наша теплая кожа, от которой буквально пахло солнцем. Йонас был серьезнее, чем я, немногословнее, и еще он был человек верующий, а поэтому я остерегалась рассказывать ему о своих проступках. Я, правда, дала ему понять, что мой брат в прошлом году пал жертвой трагического несчастного случая, но он только сострадательно заключил меня в свои объятия и клетчатым, как у крестьян, носовым платком утер мне нос, а пролетали не стал расспрашивать.

Он не спрашивал, я тоже не спрашивала. Нас до такой степени занимало физическое наслаждение, что мы безоговорочно принимали друг друга, считали чудом все общие черты, считали волнующими и любопытными все различия.

Лишь много позже я по-настоящему узнала Йонаса.