Золото Ариеля - Элизабет Редферн

Горе мне! Беды, напасти, тревоги

Меня одолели, и вот, из-за них

Как-то я сбился с верной дороги.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 1, песнь XII, ст. 31[10]

В тени, отбрасываемой собором Святого Павла, между Картер-лейн и Найтрайдер-стрит находилась таверна, известная под названием «Три песенки»; таверна эта славилась грубым вкусом эля и такими же грубыми манерами своих посетителей. В ту ночь, хотя было уже далеко за полночь, оборванные завсегдатаи таверны продолжали пить и время от времени перебрасываться в карты или кости при свете вонючих сальных свечей; среди этих завсегдатаев находился один бывший моряк — приземистый человек, с носом в красных прожилках, по имени Том Баркли, который, с тех пор как его вышибли с флота, зарабатывал на жизнь, взламывая замки.

Ему уже давно следовало уйти домой, в комнатушку неподалеку от Ойстергейта, которую он делил со сварливой торговкой рыбой — особой, имевшей слишком большое количество родственников. Но сегодня ночью он остался в «Трех песенках», потому что в таверну вошел человек, заинтересовавший его.

Незнакомец, в поношенной одежде, с узлом, переброшенным через плечо, и с большой золотисто-рыжей собакой, идущей за ним по пятам, появился в «Трех песенках» вскоре после полуночи. Путешественник, судя по его внешности, приехал, вероятно, на одном из тех кораблей с лесом, которые разгружались по ночам ниже по реке у Биллингсгейта. Приезжий снял плащ и шляпу с пером и сел в самом холодном углу «Трех песенок» — места у огня как обычно заняты постоянными посетителями заведения — с кружкой эля и полной тарелкой жирного бараньего супа, который он время от времени черпал ложкой, в то время как его лохматая собака грызла кость у ног хозяина.

«Это, — подумал Том Баркли, — скорее всего музыкант, если судить по лютне, прикрепленной к его узлу; и не из удачливых». Костюм из грубой шерстяной ткани поношен и в заплатах; темные волосы неухожены; щеки темны от бороды недельной давности. Только его сапоги, явно из тонкой испанской кожи, хотя и покрыты пылью и грязью дальних странствий, вроде бы чего-то стоят. Взять здесь особо нечего. А пес и впрямь может напугать кого угодно.

Но все же Баркли продолжал рассматривать этого человека, отчасти потому, что он казался трезвым, что необычно для данного места, и отчасти потому, что он явно кого-то поджидал, если судить по взглядам, которые тот бросал на дверь всякий раз, когда она открывалась. И в конце концов Том Баркли, которого разобрало любопытство, сел рядом с ним и жестом велел хозяину принести им обоим эля.

— Кого-нибудь ждешь, дружище? Каких-то вестей?

Человек повернулся и взглянул на него. Он был моложе, чем поначалу представлялось Баркли, — двадцати пяти, возможно, двадцати шести лет, хотя его глаза над выступающими скулами — глаза холодного синего цвета — казались немолодыми.

— Может быть. Но, кажется, я сделал ошибку.

— Решив, что твой друг окажется здесь?

Человек взял кружку с элем.

— Что вернулся в Англию.

Баркли посмотрел на него недоуменно и стал просить его сыграть на лютне и спеть им песенку; но человек отказался, сказав, что давно не практиковался. Поэтому Баркли обернулся к своим собутыльникам и объявил им, что будет звать незнакомца Орфеем, безголосым Орфеем. Он расхохотался на собственную остроту, а потом намекнул незнакомцу, что время пойдет быстрее за дружеской партией в кости. Баркли считал себя хорошим игроком в кости, хотя ему редко удавалось найти человека настолько глупого или пьяного, чтобы тот согласился играть с ним. По сегодня ночью ему, кажется, повезло, потому что лютнист сказал:

— А почему бы и нет?

Всякий завсегдатай пивной мог объяснить ему, почему нет, но они предпочли не делать этого; и вот Баркли и его новый друг Орфей сели за залитый вином стол и стали по очереди бросать кости. Друзья Баркли, с лицами прирожденных висельников, с плотоядными взглядами, в грязном платье, оставили свои места и сгрудились, точно стервятники, в кругу дымного света. Баркли играл хорошо, часто выбрасывая по десять и двенадцать очков. Незнакомец казался равнодушным к тому, сколько пенсов он теряет, как будто это его почти не заботило, а большая собака лежала на соломе у его ног и внимательно смотрела на хозяина. Точно так же ее хозяин смотрел на дверь каждый раз, когда она распахивалась. Баркли, конечно, не возражал против того, что его противнику не хватает сосредоточенности; ведь от этого парень только больше проигрывал.

— Может, удвоим ставки? — предложил Баркли.

Лютнист кивнул.

— Как хочешь.